У меня ужасно много дел, моя милая дорогая девочка, и нет времени подробно писать тебе. Я только могу в очень немногих словах выразить, как я всем сердцем желаю, чтобы ты чувствовала себя хорошо и чтобы твой курс подарил тебе цветущее здоровье. К сему прилагаю тысячу сердечных приветов от любящего тебя
Альфреда».
«…Меня охватывает дрожь, когда я подумаю, как легко очернить имя честного человека и как легко отнять у него его состояние. Теперь, когда процесс и вся эта история остались позади, я твердо намерен удалиться от дел. Мне шум и суета мира подходят менее чем кому бы то ни было, и я был бы премного счастлив уединиться в каком-либо уголке, жить там без особых претензий, но также без забот и тревог», – говорится в его письме Софи после благополучного завершения суда.
Письма Альфреда к Софи второй половины 1880 года не оставляют почти никаких сомнений, что он любил эту женщину, отлично при этом сознавая, насколько они далеки друг от друга по своему интеллектуальному и духовному развитию. Вне сомнения, ему трудно было появиться с ней в том, что он сам считал «приличным обществом», скажем, в том же салоне Жюльетты Адам, так как Софи по определению не могла там поддержать ни одной беседы, и отнюдь не только потому, что не владела французским. Стоило бы ей только открыть рот – и ее суждения шокировали бы престижную публику. По той же причине он стал избегать проводить званые обеды в своем особняке. Либо, когда они все же устраивались, Софи там не было. Таким образом, она явно начинала мешать Альфреду жить полноценной жизнью, наслаждаясь пусть даже изредка (часто он и сам не любил) обществом интеллектуальной элиты Франции.
Это отчетливо видно в письме, датированном декабрем 1880 года, когда он был вынужден в одиночестве провести воскресенье в Глазго:
«Мое сердечко!
Вчера вечером я должен был отправиться дальше в Лондон, но поезд, которым я ехал сюда с завода, так задержался, что я пропустил посадку. А поскольку в этой благочестивой и любезной Богу стране поезда по воскресеньям не ходят, то я и сижу здесь забытый, застрявший в отеле, таком большом, что он напоминает целый городской район.
Когда мне теперь приходится общаться с людьми, я не могу не заметить, как бесконечно много потерял я за последние годы из-за недостатка общения. Я ощущаю себя таким ограниченным и неуверенным, что вынужден уступать дорогу, если кто-то идет мне навстречу. Этим я должен быть обязан своей злосчастной терпимости, и я, наверное, никогда больше не смогу вернуть утраченную духовную твердость. Я не виню тебя, милая дорогая девочка, ибо, в конце концов, это моя собственная вина, и ты не в силах чем-либо помочь. Наши представления о жизни, о ее устремлениях, о потребности в духовной пище, о нашем долге как людей, стоящих выше по уровню образования и общественному положению, так бесконечно далеки друг от друга, что в этой связи мы понапрасну будем пытаться понять друг друга. Но я до боли скорблю о моем сильно пострадавшем духовном благородстве, и со стыдом покидаю круг культурных людей…
…Я заканчиваю, моя дорогая, добрая, нежная Софи, искренним пожеланием, чтобы твоя юная жизнь сложилась лучше моей и чтобы тебе никогда не пришлось испытать такого чувства унижения, которое отравляет мои дни. Живи счастливо и беспечно и вспоминай время от времени о твоем бедном безутешном друге Альфреде».
Мы намеренно пропустили середину этого письма, потому, что слова о том, что он «ни в чем не винит» Софи, переходят в нем в жесткие обвинения в том, что женщина, для которой он сделал так много, «не в состоянии увидеть, как я из чистого благородства жертвовал собой, то есть своим временем, обязанностями, своей духовной жизнью, своей репутацией… даже самим моим делом ради неразумного взбалмошного ребенка, которое даже не видит в этом никакого благородства».
