Новый, 1887 год принес Альфреду Нобелю новые радости и надежды – прежде всего как бизнесмену. Его не очень надежный, но многолетний партнер Поль Барб, ставший в 1885 году депутатом парламента от радикальных республиканцев, в апреле переметнулся к центристам и был назначен министром сельского хозяйства, что открывало перед их общим предприятием новые огромные возможности. О том, что эти возможности называются коррупцией, он, естественно, не задумывался – в этом смысле, как уже понял читатель, у Альфреда был более чем гибкий этический кодекс. «Для меня его избрание на эту должность весьма приятная новость. Таким образом сбылось мое предсказание, ибо я это предвидел с того самого дня, как его выбрали в палату. Он обладает лидерскими качествами, не увидеть которые может только слепой. Думаю, он вскоре станет премьер-министром, министром иностранных дел или военным министром – он прекрасно подходит на любой из этих трех постов. Не верь, что он бросит страну в неподготовленную войну; он не склонен нервничать и принимать поспешные решения, прекрасно умеет оценивать силу противника… Оно (назначение Барба. –
В те дни он почти ежедневно направлял Барбу отчеты о том, как проходят испытания баллистита, открытым текстом говоря о том, что рассчитывает на его прямое вмешательство, когда им понадобится поддержка на самом высоком уровне (то есть на уровне президента) для получения государственного заказа на промышленное производство нового детища Нобеля.
Одновременно в Севране Нобель вместе с Ференбахом начал испытания баллистита на русских ружьях, надеясь с помощью Людвига и его сына Эммануила заинтересовать своим бездымным порохом Россию. Прибыль в случае получения российского заказа на баллистит предлагалось поделить поровну между Альфредом, Людвигом и Барбом. Одновременно последний ждал сигнала от Альфреда, когда на полигон в Севране можно будет пригласить военного министра – упускать заказ от Франции Барб и Альфред не собирались и изначально вели двойную игру, явно будучи не очень высокого мнения об умственных способностях чиновников военных министерств обеих стран.
Именно в это время состояние здоровья Людвига сильно пошатнулось. У него началась стенокардия, и дальше проблемы с сердечно-сосудистой и дыхательной системой стали накапливаться по возрастающей. По настоянию врачей, да и в силу невозможности полноценно заниматься делами, Людвиг оставил их на сыновей Карла и Эммануила и выехал на курорт, где ему, как и положено, прописали минеральную воду, ванну и ингаляции – все почти как в наши дни и с тем же эффектом, а точнее, почти без него.
Зато на курорте у него появилось наконец свободное время, он стал осмысливать прожитую жизнь, и тут у него сначала возникла идея выпустить биографию их отца, Эммануила Нобеля, а затем и биографии всех трех его сыновей – чтобы представить миру выдающиеся достижения их семьи. Но у Альфреда эта идея явно не вызвала восторга. «У кого сегодня есть время читать биографии? Кто может всерьез интересоваться подобной ерундой?!» – написал он брату и в качестве доказательства привел тот самый знаменитый пример собственной автобиографии, который можно найти в любой книге о Нобелях: «Альфред Н. – унылая полужизнь; доброму врачу следовало удушить его, еще когда он с криком совершил свой вход в этот мир. Главные заслуги: умение содержать в чистоте ногти и никогда никому не быть обузой. Главные недостатки: отсутствие семьи, веселого нрава и хорошего пищеварения. Самое большое, и единственное, пожелание: не быть похороненным заживо. Величайший грех: не поклоняется Мамоне. Значительные события в жизни: никаких. Разве не все этим сказано?»
Называя одним из своих недостатков отсутствие хорошего пищеварения, Альфред, увы, писал правду: одновременно с начавшимися осенью того года политическими потрясениями во Франции на Альфреда навалились новые проблемы со здоровьем – вдруг появились, как и у Людвига, боли в сердце и трудности с дыханием, так что он на какое-то время слег в постель. «Когда в 54 года ты совершенно один на свете и все хорошее отношение получаешь от слуги, подступают грустные мысли, куда более горестные, чем думает большинство. В глазах слуги я читаю, как он жалеет меня, но, разумеется, не даю ему этого заметить», – писал он в те дни Софи исключительно потому, что больше поделиться с этим ему было абсолютно не с кем.
