Братья Нобели полностью

«Твое письмо порадовало меня более, чем ты можешь себе представить. Мы оба стоим на склоне жизни, и теперь, в предвестии ее заката, как никогда ранее, возникает склонность к мелочам, которая почти всегда лежит в основе всего, что называется раздором. Что касается меня, я живу в абсолютном согласии со всем и всеми, кроме своего нутра и его “духов Нифльхейма”. Менее всего я хотел бы ссоры с тобой, и если между нами и пролегла тень, то она давно уступила перед призывом сердца “да будет свет”», – ответил Альфред несколько высокопарно, причем именно потому, что он, как покажет время, еще не был на тот момент до конца искренен и возникшая на брата обида в Лондоне все еще грызла его.

Вместе с тем с каждым днем он все острее чувствовал свой возраст, понимая, что ему и братьям осталось не так уж и много и глупо тратить время на раздоры – о чем и сказал в письме, припомнив духов Нифльхейма, правящих в скандинавской мифологии царством мертвых.

Рождественские каникулы 1886–1887 годов принесли Альфреду неожиданную радость: в Париж приехала Берта фон Зуттнер вместе со своим мужем Артуром.

«Я написала записку Альфреду Нобелю, с которым была в постоянной переписке – за 11 лет (то есть с 1875 по 1886 гг. – Ф. К., П. Л.) мы написали друг другу около 11 писем, – извещая его о нашем прибытии в Париж. Он незамедлительно явился. Я нашла его почти не изменившимся, только немного седины появилось, как всегда погруженным в свою работу и изобретения. Мой муж живо интересовался его работами в области химии. Нобель доходчиво объяснял, собственноручно показывал действия тиглей и другого оборудования, когда в один из ближайших дней мы имели честь обедать у него и осмотреть его дом и лабораторию. Он по-прежнему жил уединенно; единственный дом, который он посещал, принадлежал Жюльетте Адам, – куда он нас и привел», – сообщает Берта фон Зуттнер в своих мемуарах.

Прием, который Альфред оказал прибывшим из Австрии гостям, был поистине великолепен. Куда большее впечатление, чем лаборатория, на Берту явно произвели прекрасная библиотека, свидетельствующая о том, что хозяин дома, несмотря на занятость, находит время для чтения сборников стихов и философских сочинений, а также собрание картин, из которых наибольшее впечатление на Берту и Артура произвело полотно Михая Мункачи. Заметив это, Альфред пообещал им узнать парижский адрес выдающегося венгерского художника. Затем был ужин, на котором наряду с изысканными блюдами были поданы коллекционные вина, которые были не по карману не только чете фон Зуттнер, но и другим, куда более обеспеченным европейским аристократам – как верно замечает Карлберг, вся эта роскошь резко дисгармонировала со скромностью образа жизни хозяина особняка.

Но главным блюдом на этом вечере была, безусловно, беседа, поскольку, как уже было отмечено, Берта фон Зуттнер была одним из тех немногих людей, с которыми Альфред Нобель мог общаться свободно и, главное, на равных. Любовь к литературе, общие взгляды на роль науки и культуры в жизни общества, схожий культурный багаж – все это, безусловно, сближало этих двух людей и усиливало их симпатию друг к другу.

Сама Берта вспоминала, что тот визит в Париж стал для нее судьбоносным. Нет, парижская богема, представители деловой и политической элиты Франции, с которыми она познакомилась в салоне мадам Адам, ей как раз категорически не понравились. Более того – ее не только оттолкнули, но и напугали тот национализм, реваншистские настроения и призывы создать альянс с Россией, чтобы «поставить Германию на место», которыми в те дни жило французское общество. В своих мемуарах она характеризует эти настроения как «бредовые» и «безнравственные».

Однако затем была встреча с великим Альфонсом Доде, который был одним из главных проводников пацифистских идей во Франции. Именно от него она узнала о существовании «Ассоциации мира и международного арбитража» в Лондоне и аналогичных организаций в странах континентальной Европы. Загоревшись идеями арбитража, Берта вскоре засела за книгу «Эпоха машин» (1889), где выступила с критикой пропаганды национализма и милитаризма, и именно эта книга принесла ей широкую известность во всей Европе.

Альфред Нобель каким-то образом способствовал знакомству Берты с деятельностью ассоциации – во всяком случае, говоря об этом важном событии в ее жизни, она упоминает имена Нобеля, Альфонса Доде и Эрнеста Ренана. Но Нобель тогда вряд ли придал какое-то значение этому факту, который в итоге, как ни странно, определит и его личное будущее.

Если же говорить об описании внешности Нобеля, то Берта фон Зуттнер в мемуарах явно лукавит. В воспоминаниях других современников он к 53 годам выглядел отнюдь не моложаво – седина и усугубившаяся с возрастом сутулость, еще больше подчеркивавшая его низкорослость, делали его выглядящим старше своего возраста, и это впечатление усиливало то, что он начал постоянно ходить с палочкой, а за работой надевал пенсне. Но впереди у него еще было больше десяти лет полноценной творческой жизни.