Когда и это не помогло, Генрих стал умолять Альфреда, если уж он прекратил содержать его дочь, то по крайней мере не выселять ее. «Подумайте… какой скандал это здесь вызовет – после десяти лет интимных отношений получить от ворот поворот. Когда об этом станет известно, Вы погубите всю мою семью, так что я не смогу и носа показать в Вене, доведете меня до отчаяния», – взывал он к чувствам Нобеля, словно тому должно было быть до этих соображений какое-то дело.
После этого Альфред согласился отсрочить выселение Софи до сентября. В октябре, когда она жила уже в отеле, он получил анонимную телеграмму (по версии И. Карлберг, от того же доктора Хебентанца), из которой, судя по всему, следовало, что у Софи были шашни не только с ним, но и еще с одним молодым человеком. По прочтении этой телеграммы Альфред немедленно уселся за полное горечи письмо, в котором уличал пассию в еще одной лжи, говоря о том, что теперь ему ясно, как сильно он ошибался, когда видел в ней «истинную женственность», но они все равно могли бы продолжать ладить, если бы она не запятнала его мужскую честь…
«Ты заходишь слишком далеко, возлагая излишние надежды на мое терпение. Это глупо с твоей стороны, ибо где ты найдешь поддержку в жизни, когда лишишься моей… Ты проведешь жизнь без поддержки, без настоящей любви и преданности, с нарумяненными щеками, нелепыми побрякушками, с пустотой в душе и на сердце…» – добавляет он в письме, и из этих слов ясно следует, что он… готов продолжать материально ее поддерживать. И так оно действительно и было: согласно расходной книге Альфреда Нобеля за 1888 год, расходы по статье «Тролль и ее родня» составили 99 830 франков, в то время как на себя он потратил меньше 10 тысяч.
Тут следует остановиться и заметить, что отношения между Альфредом Нобелем и Софи Гесс были крайне противоречивы и сложны, а это, в свою очередь, побуждало многих биографов Нобеля искать им самые различные, порой совершенно невероятные объяснения. Некоторые из таких биографов, особенно те, кто в той или иной степени спонсировался Нобелевским фондом, доходили до того, что, пытаясь создать Альфреду Нобелю ореол святости, начинали утверждать, что между ним и Софи никогда не было полноценной интимной близости, и Нобель поддерживал ее исключительно из внутреннего благородства и альтруистической любви к ближнему. При этом такие авторы не замечали, что они не только игнорируют общеизвестные факты и создают искаженную картину действительности, но и своей идеализацией не только не возвышают, но и принижают и даже оскорбляют помять о Нобеле.
Нет никаких сомнений, что Альфред был вполне здоровым гетеросексуальным мужчиной, и его отношения с Софи Гесс были вполне обычными для того, да и для нашего времени отношениями богатого мужчины с симпатичной, но бедной девушкой. Благородство же Нобеля проявилось в том, что он, во-первых, проявив огромную щедрость, никогда не попрекал Софи Гесс деньгами, которые на нее тратил, а во-вторых, пожизненно чувствовал вину за ее «падение» в глазах общества и, понимая то, в какую сложную с точки зрения социального статуса ситуацию он ее поставил продолжал поддерживать и после того, как их больше ничто не связывало, а Софи едва не пустилась во все тяжкие.
Жизнь тем временем готовила Альфреду Нобелю подлинно тяжелый удар, который приведет его в итоге к переосмыслению прожитой жизни, прозрению и озарению, а затем и к шагу, с которым впоследствии будет ассоциироваться его имя у всего человечества.
Состояние здоровья находившегося в Каннах Людвига непрестанно ухудшалось, и к началу 1888 года врачи уже не скрывали тревогу за его жизнь. Сам Людвиг, видимо, тоже предчувствовал близость своего ухода, хотя, разумеется, не понимал истинных причин своего недомогания. «Вот уже две недели болею малярией, вчера жар отступил, все симптомы успокаивают мою душу», – велел он телеграфировать Альфреду 10 марта.
Вскоре Альфред получил телеграмму от приехавшего навестить больного брата Роберта – тот советовал поспешить и писал, что Людвигу очень хотелось бы с ним увидеться. За этим последовало письмо Эдлы о том, что если Альфред хочет повидаться с братом, ему следует срочно приехать в Канны.
В те дни Альфред все еще не пришел в себя до конца после пережитой зимой болезни и отвратительно себя чувствовал, о чем свидетельствует его письмо Берте фон Зуттнер, датированное 6 апреля:
«Дорогая баронесса и друг!…
…вот уже месяц мой брат настолько болен, что я часто спрашиваю себя, доживет ли он до следующего дня. В таких условиях я вынужден был прекратить переписку, – уверен, вы не осудите меня за это. Что касается меня, долгое время я нахожусь в состоянии чрезмерной нервозности, и еще осенью мой врач прописал мне абсолютный покой. Следуя его совету, я отказался писать письма даже лучшим друзьям, не боясь прослыть невежливым, но мой мозг продолжает лихорадочно работать, теряя последнее равновесие…»
