В июле в газетах одно за другим появились сообщения о том, что Германия и Россия – две страны, которые на тот момент Франция считала врагами, – намерены взять на вооружение бездымный порох Альфреда Нобеля. Эти заметки, разумеется, не могли пройти мимо внимания комиссара Морена, не преминувшего отправить соответствующие газетные вырезки начальнику тайной полиции, сопроводив их следующей запиской: «Если эта информация точна, исчезают все сомнения в том, что новый порох, которым вооружились немцы, разрабатывал, производил и испытывал в Севран-Ливри, в двух шагах от нашего государственного завода, шведский химик Нобель при содействии французского химика Ференбаха».
На самом деле никто пока ничего не собирался брать на вооружение – речь шла лишь о том, что и Россия и Германия проявляли интерес к новому изобретению Нобеля, просили прислать им опытные образцы, и не более того. Однако для тайной полиции Франции тесных контактов с военной индустрией двух враждебных стран было уже более чем достаточно. Ну, а когда в начале августа 1889 года Альфред Нобель подписал с ближайшей союзницей Германии Италией свой первый контракт на продажу баллистита, произошел самый настоящий взрыв.
Во французской прессе началась самая оголтелая, какая только была на тот момент возможна, травля. Но не самого Нобеля, а международного динамитного треста, во главе которого де-факто стоял Поль Барб. Так что именно ему и предстояло писать опровержения. «Правление
Стоит заметить, что он писал на этот раз чистую правду, что с ним случалось нечасто.
К шквальным нападкам на Альфреда в прессе прибавился новый разлад с Софи Гесс – после недолгого потепления в их отношениях. Очень скоро Софи надоело ее новое жилье, и она стала требовать себе другое – чуть ли не дворца, на глазах превращаясь в старуху из «Сказки о золотой рыбке», которая больше не хочет быть столбовой дворянкой, а хочет быть вольною царицей. «Как будет выглядеть такое несамостоятельное, бездарное, лишь поверхностно воспитанное существо на фоне дворца?.. Маленьким птичкам место в маленьких клетках…. Поверь мне, если ты не можешь быть счастлива в простых условиях, тебе это не удастся и в роскошных хоромах», – писал Альфред, чувствуя, что зарвавшаяся «детка» все больше и больше его раздражает.
Это раздражение проявилось в том, что в его письмах Софи все чаще и все громче звучат откровенно антисемитские нотки – при том что, как уже было сказано, еврейкой Софи можно было считать весьма условно. Да и внешне она была не похожа на еврейку, о чем он прямо пишет в одном из писем: дескать, ее внешность ввела его в заблуждение, и, знай он о ее еврейском происхождении, их отношения никогда не приняли бы подобный характер. «Сыны Израиля обладают многими хорошими качествами, которые я всегда признаю, но среди корыстных и бесстыдных они самые корыстные и бесстыдные», – пишет он в одном из писем. «Сыны Израиля никогда ничего не делают по доброте, только из корысти», – говорится в другом. В третьем он спрашивает Софи, неужели она и вправду думала, что он «намерен содержать большой еврейский приход и к тому же сборище юнцов» – имея в виду ее семью.
Эти упреки справедливы по сути, но форма, в которую Нобель их облекает, не может не отталкивать своим откровенным антисемитизмом. Ингрид Карлберг, пытаясь смягчить и заретушировать эту сторону личности создателя динамита, пишет, что всего насчитала в его письмах не более двадцати «маркеров антисемитизма». Среди них – и письмо, в котором он заявляет, что Бог «полюбил евреев потому, что они ближе к животным». И затем добавляет: «Мнение, возможно, и не мое, но я пишу это, чтобы порадовать сердце Роберта, недолюбливающего жидов».
Ярость Альфреда во многом объяснялась тем, что у Софи Гесс летом 1889 года появился новый любовник, которого Альфред назвал для себя «Хебентанц-2». Более того: Софи дошла до того, что сама же и познакомила его с Альфредом, а затем под давлением неопровержимых улик (видимо, представленных все тем же частным детективом) во всем созналась и покаялась в одном из писем. «Зачем же Ты опять используешь глупую банальную ложь, чтобы все объяснить мне, тому, кто так добр ко всем. Я не упрекаю Тебя ни в чем более, кроме этой глупейшей лжи и что Ты с дьявольским усердием стремишься сделать меня посмешищем для всего света», – написал ей на это Альфред, добавив: то, что она свела двух любовников вместе, «свидетельствует о такой низости, что я порой начинаю сожалеть о том, что сделал для тебя».
