В тот момент, когда шла вся эта переписка, финансовые дела у Нобеля на самом деле шли просто блестяще, и акции «Бранобеля» были для него лишь делом принципа, а не финансового выживания. Но в эти же самые дни Поль Барб, получив, как и многие другие депутаты Национального собрания Франции взятку за поддержку закона об эмиссии акций Панамской компании, решил, что на облигациях компании можно будет хорошо заработать, и 17 июля 1888 года снял со счета динамитной компании 550 тысяч франков и тут же внес ее на счет компании, строящей канал в далекой Панаме.
Нобель абсолютно ничего об этом не знал и, будучи уверен, что с деньгами у него полный порядок, одновременно с хлопотами по покупке дома для «крошки Софи» обратился в мэрию Парижа с просьбой о расширении его особняка за счет пустующего участка между его и соседним домом, с тем чтобы он мог значительно увеличить свой зимний сад и построить галерею, которая представляла бы собой экзотический лес с кокосовыми пальмами, папоротником, бамбуком и прочими диковинными для парижан растениями.
Работы по расширению особняка начались в августе, и на время их проведения Альфред переехал в Севран. Одновременно он продолжал активно продвигать созданный им баллистит, получив патенты на него в Бельгии, Италии, а в октябре и в Англии.
За всеми этими хлопотами незаметно приблизилось Рождество, которое всегда было связано с немалыми расходами на подарки Софи, а также множеству друзей, родственников и знакомых – как в Париже, так и в России, Австрии, Германии, словом, практически по всему миру. Судя по письмам, Андриетта ожидала, что младший сын навестит ее на Рождество, так как его приезд в Стокгольм в сентябре на ее 85-летие был очень кратким. Однако Альфред, все хуже переносивший морозы, испытывая чувство вины перед матерью, все же решил отказаться от поездки и, чтобы немного успокоить совесть, послал ей крупную сумму на подарки друзьям и прислуге, а также браслет с двумя собственными миниатюрными портретами.
Этот подарок привел Андриетту в восторг. «Самая трогательная мысль, какую только можно себе представить, достойная моего дорогого Альфреда. Молодость и зрелость одинаково прекрасны, никаких примет старости не вижу ни в портрете, ни в оригинале, и разглядывать эти любимые черты станет моим каждодневным удовольствием, согреет мое стареющее сердце, напоминая мне о счастье иметь тебя, мой младшенький и бесценный сыночек, которые принес своей матери так много добра и счастья в жизни. Спасибо, спасибо тебе, мой любимый, за всю эту радость. Такой сын – гордость матери», – написала она в письме после получения подарка.
Безусловно, Альфреда очень беспокоило состояние здоровья престарелой матери, и он регулярно напоминал в письмах Аларику Лидбеку, чтобы тот не забывал проведывать Андриетту. «Твоя матушка в таком добром здравии, в каком только можно пребывать в ее возрасте, и душевные силы ее почти не убывают», – писал в ответ Аларик после сочельника 1888 года.
Но одновременно самым преобладающим чувством, постепенно захватывающим все существо Альфреда, стал страх перед приближающейся смертью, который начал снедать его сразу после кончины Людвига. «Временами я чувствую в себе большую слабость, предвестник того, что я приближаюсь к закату жизни. Посему береги то недолгое время, оставшееся до того, как я отправлюсь в самое краткое, но и самое долгое путешествие», – писал он Софи в январе 1889-го.
3 марта того же года Альфред обратился к своему финансовому советнику в Стокгольме Карлу Эбергу и попросил его справиться у адвоката относительно подходящей формы завещания. «Я седой, с истрепанным нутром, и должен подумать и подготовиться на случай моей кончины», – пояснил он Эбергу. Правда, вслед за этим он поспешил пояснить, что речь отнюдь не идет о том, что он болен какой-то скоротечной неизлечимой болезнью и врачи уже вынесли ему приговор. «Что касается завещания, я думаю об этом лишь потому, что это следовало бы сделать давным-давно. Нам неведомо, когда мы отправимся в Хаос, а чувство долга требует от нас подготовиться на случай как запланированных, так и непредвиденных обстоятельств», – написал он в следующем письме Эбергу.
К этому времени Альфреду Нобелю и в самом деле нужен был адвокат, но совершенно для других дел.
