Парадоксальность сложившейся ситуации заключалась в том, что Альфред на самом деле отнюдь не собирался скрывать от французов, что занят в Севране разработкой бездымного пороха. Скорее наоборот: он был заинтересован в том, чтобы именно французы стали одними из первых его покупателей (правда, наряду с немцами, англичанами, русскими и всеми прочими). Согласно известному израильскому историку науки Йоэлю Бергману, еще в 1888 году Нобель сообщил в Военное министерство Франции о своих изысканиях, предложив себя на роль будущего поставщика такого пороха, и в декабре того же года военный министр Шарль де Фрейсине направил Альфреду официальное письмо с просьбой прислать его ведомству образцы баллистита. В феврале 1889 года образцы были отправлены, и в сопроводительном письме не без гордости сообщалось, что баллистит совсем не дает дыма.
После этого в Военном министерстве началась подготовка к проведению испытаний нового детища Нобеля, и весной 1889 года они были проведены. Проведены, кстати, под руководством создателя бездымного пороха на основе целлюлозы Поля Вьеля. Результат оказался двойственным: с одной стороны, баллистит показался более мощным, чем порох Вьеля, но с другой – по мнению экспертов Военного министерства Франции, приводил к слишком сильному износу ружей. Однако однозначного отказа Нобелю не дали, решив попробовать использовать баллистит в артиллерии.
Отсюда становится понятно, почему Альфред Нобель и помыслить не мог о том, что находится под слежкой полиции, да еще и по подозрению в намерении украсть важнейший государственный секрет и продать его врагам Франции. Но в марте 1889 года он начал что-то такое подозревать, о чем и написал в Великобританию профессору Фредрику Абелю. Судя по всему, Альфред стал в данном случае жертвой обычной межведомственной борьбы, вечной игры карьерных интересов, в которой каждая из сторон, во что бы то ни стало, хочет «утереть нос» другой на том участке поля, где их интересы пересекаются, – а в вопросе наблюдения и взаимоотношений с иностранцами пересекались одновременно интересы МИД, Министерства внутренних дел и Военного министерства Франции.
Однако пока в Париже над его головой только-только начинали сгущаться тучи, в Лондоне грянул гром. В начале мая Альфред совершенно случайно узнал, что профессор Абель недавно посетил Париж, но почему-то не поставил его в известность о своем приезде. Еще через несколько дней он получил письмо от своего юриста в Лондоне с сообщением о том, что профессора Абель и Дьюар подали заявку на получение британского патента на… усовершенствованный вариант баллистита. Если называть вещи своими именами, речь шла о самом настоящем плагиате, замаскированном под усовершенствование. И Альфреду по большому счету оставалось в данной ситуации пенять только на самого себя. Слишком уж ему льстило то внимание, которое проявляли к его работе столь маститые ученые; слишком большие надежды он возлагал на то, что с их помощью станет главным поставщиком пороха для британского рынка; слишком уж он им доверился, положившись на их порядочность и допустив к своим секретам.
Но верить в то, что два столь уважаемых джентльмена способны на подобную низость, Альфреду не хотелось. Он попытался убедить себя, что произошло какое-то недоразумение, и для прояснения ситуации отправил господам профессорам письмо, вначале которого напомнил, что действовал по отношению к ним (и британской комиссии по взрывчатым веществам, в которую они оба входили) совершенно открыто и рассчитывал на такое же отношение со стороны друзей и партнеров. Если бы они уведомили его о своих планах подать заявку, он объяснил бы им, как это недальновидно – патентовать мелкие улучшения, выдавая при этом большую коммерческую тайну. Заключил он деловую часть письма тем, что потребовал предоставить ему копию заявки, а затем начал расспрашивать профессоров о здоровье и по обыкновению пожаловался на собственное плохое самочувствие. Последнее, видимо, было, как всегда, правдой. Но дело было не только в физическом здоровье, но и в том нарастающем ощущении пустоты, отчаяния и бессмысленности собственного существования, которое все больше нарастало в его душе. Поэтому в письме тем, кого он все еще считает друзьями, Альфред пишет о том, что хотел бы перебраться на какой-нибудь пустынный остров, на котором «никогда более не услышит слова «взрыв»…».
Письмо было отослано в начале апреля, когда в Париже состоялось открытие Эйфелевой башни, а затем и Всемирной выставки, на которой были представлены последние достижения науки и техники. Среди тридцати миллионов ее посетителей был и Альфред Нобель, внимание которого среди прочего привлек созданный Томасом Алвой Эдисоном фонограф. Впоследствии Нобель предложит идею по его улучшению с целью добиться большей чистоты звука, но это его «рационализаторское предложение», как и многие другие, останется только на бумаге.
