«Рагнар оказался далеко не единственным, кого Альфред Нобель постоянно загружал работой. В Стокгольме Вильхельм Унге продолжал работать над “летающими торпедами”, в Париже шведский мастер по производству инструментов получил от Альфреда задание усовершенствовать последнее изобретение Томаса Алвы Эдисона – фонограф. Альфред считал, что слой политуры на валике улучшил бы качество звука, и заказал аппарат в компании Эдисона», – пишет Ингрид Карлберг о тех напряженных днях весны 1894 года.
Той же весной 1894-го, сообщает Сульман, когда эксперименты с синтетическим каучуком и кожзаменителем начали давать обнадеживающие результаты, Нобель премировал Сульмана и Беккета 25 десятифунтовыми акциями своего динамитного треста. Затем произошла крайне неприятная для Сульмана история: во время получения им фталевой кислоты, когда Нобель стоял рядом и наблюдал за экспериментом, из-за не слишком тщательного монтажа оборудования Рагнаром горячий раствор едкого калия протек из резиновой трубки на брючину Альфреда. Понятно, что брюки были непоправимо испорчены, и Нобель обрушился на ассистента с упреками, а затем в явном раздражении вышел из лаборатории. Сульман ожидал после этого увольнения, со страхом ожидая появления Альфреда, но тот… исчез. Впоследствии выяснилось, что сразу после этого случая он уехал на неделю обретать душевное равновесие в казино Ниццы и Монте-Карло, а когда вернулся, никогда больше не вспоминал о случившемся.
Нужно заметить, что вряд ли дело было в оплошности Рагнара во время эксперимента – причин, по которым Альфред утратил душевное равновесие весной и летом 1894 года, было больше чем достаточно.
Одну из этих причин звали Софи Гесс, с которой, как ни странно, Альфред, видимо, продолжал поддерживать какие-то отношения и «помогать материально».
Читатель этой книги помнит, что Нобель нанял для Софии адвоката, чтобы вытащить ее из долгов. Дело кончилось тем, что Софи уложила этого адвоката в постель, после чего они вместе стали тратить деньги Альфреда. И сестра Софи, и ее отец писали Альфреду, что та продолжает транжирить огромные суммы на наряды, заказ дорогих вин, развлечение в ресторанах и т. д. Поняв, что дальше так продолжаться не может, в июне 1894 года Альфред Нобель последовал совету родственников своей содержанки и назначил ее опекуном директора динамитной фабрики в Вене Юлиуса Хейндера, о чем Софи была извещена как в частном письме, так и официально – через небольшие объявления в австрийских газетах.
Рагнар Сульман пишет, что решение о назначении опекуна отнюдь не было спонтанным, а стало результатом долгих переговоров с адвокатами кредиторов Софи, в результате которых стороны сошлись на том, что Нобель положит на счет в венгерском банке 150 тысяч австрийских флоринов, а на набежавшие на эту сумму проценты 6000 флоринов будут идти на личные нужды Софи, а оставшаяся часть – на погашение ее долгов.
Когда Юлиус Хейднер лично явился к Софи, чтобы, во-первых, познакомиться с опекаемой им женщиной, а во-вторых, сообщить, что теперь она не сможет тратить больше 500 флоринов в месяц (что, кстати, было вполне приличной суммой, намного превышающей месячный доход представителей австрийского среднего класса того времени), та пришла в бешенство. Софи немедленно засела за письмо Альфреду, в котором писала, что если он хочет от нее отделаться, то ему придется выложить ей 200 тысяч флоринов. В том же письме она сообщала, что выходит замуж за отца своей дочери капитана австро-венгерской армии фон К. (Николауса Капи фон Капивара). «Неслыханная наглость!» – кратко прокомментировал Альфред на уголке этого письма. Эта оценка была, безусловно, верной, но неполной – речь шла не только о наглости, но и о почти неприкрытом шантаже.
