Долгое время Вы не проявляли признаков жизни – сообщайте, как Ваше здоровье? Что касается моего здоровья, то мне лучше, но я все еще слаба и совсем упала духом. Угнетают домашние заботы и долги: вероятно, мы потеряем свой дом. Харманнсдорф должен быть продан, то есть уже принудительно продается. Это наше несчастье. Стоимость сильно занижена, каменоломня, цемент включены в стоимость не будут. Мы очень старались найти кого-то, кто инвестировал бы капитал с более низкими процентами, нежели нынешние кредиторы, которые хотят вернуть свой капитал, несмотря на гарантии. Какой-то злой рок преследует нас на жизненном пути. Возможно, вы хотели бы приобрести владение в Австрии? Это не просьба, не предложение, это просто сообщение, чтобы Вы вдруг не сказали мне потом: почему ты мне не сообщила об этом?..»
Согласитесь, что письмо отдает откровенным ханжеством: конечно же, в нем содержалась просьба о денежном подарке или по меньшей мере ссуде. Помог ли Альфред Нобель фон Зуттнерам выбраться из этой ситуации, документально неизвестно, но исходя из того, что Харманнсдорф не был продан ни в том году, ни в последующие, а также исходя из того, что в июне 1893-го, сообщая о том, что ей исполнилось 50 лет, Берта одновременно пишет: «Пользуюсь случаем, скажу Вам спасибо за ту великодушную поддержку, которую Вы мне не раз оказывали», – видно, что Нобель оказал фон Зуттнерам необходимую помощь деньгами.
Вслед за этим в том же июне она пишет Нобелю, что готовит к публикации список жертвователей 1893 года и хотела бы увидеть там и его имя. «При этом я, разумеется, не имею в виду ту огромную сумму, которой Вы пожертвовали в прошлом году – небольшой доли ее достаточно, – речь идет скорее о появлении Вашего имени, это будет хорошим примером…» – спешит добавить она.
Напомним, это было как раз в то время, когда «панамский скандал» находился на пике, Нобель обнаружил, что его, по сути, попросту ограбили и в какой-то момент посчитал себя разоренным, и Берта не могла об этом не знать. Тем не менее он со свойственным ему благородством поспешил ответить:
«Дорогой Президент!
В этом году по сравнению с предыдущим мои расходы превышают прибыли, а убытки исчисляются огромными суммами. Тем не менее, я не хочу лишать Ваше общество моей помощи и прошу Вас передать ему чек на скромную сумму, который и прилагаю».
Сумма, кстати, оказалась совсем не скромной, о чем Берта и написала в ответном письме, одновременно выразив надежду на то, что Альфред, несмотря на все свои жалобы на здоровье, еще увидит, «как мы покончим со всем этим зверством и наступит благословенный мир. Я понимаю, что в мире еще много глупости и жестокости, но доброта и разум выше их. У меня есть все основания верить, что социал-демократия победит».
Этот оптимизм сохраняется и в последующих ее письмах, например, от 11 апреля 1894 года, в котором она подробно делится тем огромным размахом, который, как ей кажется, приобретает деятельность миротворческого движения на международной арене. Однако Альфред, похоже, отнюдь не разделял этого оптимизма баронессы. Для него, наоборот, в мире с каждым днем все более и более отчетливо «пахло порохом», и в начавшейся летом 1894 года войне между Китаем и Японией он ясно почувствовал прелюдию к будущей мировой войне. Пессимизм Нобеля усилился после сообщения о смерти российского императора Александра III, поскольку ничего хорошего от восшествия на престол Николая II он не ожидал.
В июне 1894 года в европейской прессе появились сообщения о том, что инженер Эжен Турпен создал мелинитовую бомбу и орудие, которое якобы, стреляя такими бомбами на огромное расстояние, может уничтожать целые армии. «Что вы думаете о машине Турпена? Вы – химик номер один нашего времени. Вы понимаете, какие выгоды сулит нам то, что кроется за его изобретением? Я радуюсь от всей души, ибо, если машина такова, как обещает ее создатель, она может сделать войну невозможной. Жаль только, что идея подобного изобретения, губительного для войны, не пришла Вам в голову», – пишет Берта в письме от 14 июня 1894 года. Нобель отозвался на публикации об изобретении Турпена весьма скептически, и в августе она была вынуждена с ним согласиться: «Как Вы были правы относительно Турпена! Мыльный пузырь – вся его механика!»
