– пишет он в финале. Впрочем, та же Карлберг не исключает, что вся эта история могла быть просто придумана юным Альфредом, но мы опять-таки уверены, что у нее была вполне реальная подоплека. В июле 1851 года он получил из дома письмо о смерти полуторагодовалой сестры и поспешил вернуться в Россию, чтобы быть в эти горькие дни рядом с родителями.
Но жизнь продолжалась. С мая по октябрь 1851 года в Лондоне проходила первая Всемирная выставка «промышленных работ всех народов», и Эммануил Нобель счел важным послать на нее сыновей – Альфреда и Людвига – с тем, чтобы они ознакомились с последними техническими новинками, которые можно было бы применить в его мастерских. Видимо, перед отъездом за границу и была сделана знаменитая дагеротипная фотография, запечатлевшая молодого Людвига и еще совсем юного Альфреда.
На этой же выставке был представлен тепловой двигатель Джона Эрикссона – соплеменника и даже друга молодости Эммануила Нобеля, только, в отличие от него, уехавшего из Швеции не в Россию, а в США, где он прославился как создатель броненосцев и тепловозов и изобретатель гребного винта. Впрочем, о своей новой родине сам Эрикссон был невысокого мнения. «Ради всего святого, не посылайте ко мне молодежь, – писал он шведскому инженеру, который спросил, готов ли он принимать учеников из числа соотечественников. – Шведскому инженеру здесь нечему учиться. Каторжный труд, мошенничество и показуха – вот всё, что может предложить эта страна».
Альфред Нобель, безусловно, наслышался на выставке о неприветливости и тяжелом характере Эрикссона, но идея теплового двигателя так его увлекла, что он решил, во что бы то ни стало встретиться с его изобретателем и поучиться у него. И потому если Людвиг в начале декабря 1851 года вернулся в Россию, то Альфред направился в Ливерпуль и 25 февраля 1852 года отбыл на корабле в Нью-Йорк. Разумеется, он путешествовал в каюте первого класса, а потому поездка показалась ему не слишком утомительной, а океан – совсем не таким большим, как он себе представлял. Правда, осталось непонятным, для чего в книге регистрации пассажиров Альфред указал, что ему 20 лет и что его целью является остаться на постоянное жительство в Штатах. Хотя – кто знает – может, у него и в самом деле были такие планы.
Увы, той беседы с Эрикссоном, на которую Альфред рассчитывал, не получилось. Слухи о несносном характере изобретателя и его нежелании с кем-либо встречаться и уж тем более принимать кого-либо на стажировку, подтвердились. Если их встреча и состоялась, то она была очень короткой – известно, что Эрикссон сослался на занятость и быстро свернул разговор. Впрочем, насчет занятости он говорил правду – в те дни изобретатель днем и ночью работал над проектом нового корабля и почти не отходил от кульмана. И все же главного Альфред добился: ему удалось заручиться обещанием, что, как только у него выдастся свободное время, «шведский американец» отправит Нобелю через американского консула в Стокгольме чертежи своего двигателя.
В мае 1852 года уставший и разочарованный Альфред Нобель отправился в обратный путь. Но Эрикссон сдержал свое слово: спустя несколько месяцев чертежи прибыли в Санкт-Петербург, и Эммануил с Альфредом немедленно приступили к воссозданию и усовершенствованию детища своего соплеменника. Будучи уверен, что речь идет о двигателе будущего (что, как известно, в итоге оказалось ошибкой), Эммануил Нобель в феврале 1853 года попросил аудиенции у великого князя Константина, старшего брата Николая I, предложив представить ему новый тип двигателя.
Вскоре газета «Северная пчела» сообщила, что «российский инженер Нобель» показал великому князю Константину «значительное улучшение» теплового двигателя, поместив два его цилиндра один в другой, а не один над другим, как у Эрикссона. Новость получила международный резонанс, быстро долетела до Швеции, а затем и до США, где сообщения о «неком Нобеле» восприняли как нарушение авторских прав. Эммануилу Нобелю пришлось поместить в той же «Северной пчеле» опровержение, в котором он сообщил, что газета совершила «неприятную» для него ошибку, утверждая, что он якобы улучшил двигатель Эрикссона, хотя на самом деле лишь внес в него незначительные изменения, эффективность которых не доказана. «Я ни в коей мере не претендую на то, что я в состоянии внести сколько-нибудь серьезные изменения по сути в предмет, вышедший столь совершенным из-под руки такого гения, как Эрикссон», – писал Нобель, подчеркивая, что тем более он никак не намеревался «украсть у Эрикссона хоть часть той благодарности и того восхищения, которые ему должен оказывать весь мир».
