Стоит заметить, что в уже упоминаемом письме от 18 ноября 1854 года Э. Нобель также предлагал создать «летучие мины», которые должны были «лететь по поверхности воды в заданном направлении и при ударе в бок корабля подбить его». Был среди его проектов и «пароход», способный подходить к кораблю противника под водой и поражать его минами. Но эти проекты на тот момент слишком опережали свое время, казались нереальными, а потому одобрения не получили.
Кстати, за время войны Нобель также подготовил и издал в нескольких экземплярах книгу о разработанной им системе минирования – «Дешевые системы морских укреплений для морских проливов и портов без опасности для человеческих жизней». Иллюстрациями к книге служили акварели самого Нобеля-старшего. Затем книга была переведена одним из сыновей (вероятнее всего, Альфредом) на французский язык.
Работа над военными заказами отнимала у членов семьи все силы и время. Любопытно, что если привыкший к испытаниям Нобель-старший держался, то его сыновья постоянно жаловались на недомогание. Особенно это касалось Альфреда, который никогда не отличался крепким здоровьем. Его осматривали лучшие питерские врачи, но ни один из них так и не сумел поставить точного диагноза – все ограничивалось самыми разными предположениями. В конце концов они сошлись на том, что все это «от нервов» и усталости и молодому человеку надо просто хорошо отдохнуть, а заодно поправить «общее здоровье».
Поправлять здоровье тогда было принято на различных водных курортах Европы, так что Альфреда решили послать в чешский Франценсбад (ныне Франтишковы-Лазне) – относительно новый, но уже набиравший популярность курорт. Так в начале августа Альфред Нобель отправился в новое путешествие, но, прежде чем оказаться в Богемии, направился в Стокгольм, где жило немало родственников и где прошло его раннее детство.
Альфред начал с того, что навестил бабушку Каролину Вильхельмину, к которой испытывал самые нежные чувства и, поняв, что та живет пусть и не в нищете, но в крайней бедности, дал себе слово решить эту проблему. И он ее решил – оставив дяде для содержания бабушки довольно приличную сумму из выделенных ему родителями денег. Спустя пару месяцев Альфред в письме дяде попросит того выдать бабушке всю оставленную им сумму, а не частями, как они поначалу договорились, заверив от имени матери, что если будет нужно, то Нобели пришлют еще.
Бо́льшую часть времени он проводил в доме упомянутого дяди Людвига Альселля, которого не видел с девяти лет. Дядя покорил его своей преданностью тяжелобольной жене, и в письмах домой он называл его не иначе как «прекрасным и благородным человеком». Одновременно он присматривался к дочери дяди, своей кузине Мине, которую в семье считали наилучшей партией для кого-то из его старших братьев. Сам Стокгольм его глубоко разочаровал – по сравнению с Санкт-Петербургом он казался скучным, провинциальным городом, еще больше обветшавшим со времен его детства. И это впечатление не могли исправить ни появившиеся на улице газовые фонари, ни новое здание телеграфа.
Пробыв на родине несколько недель, Альфред в начале сентября 1854 года прибыл в Франценсбад и прошел «курс лечения водами и ваннами». Среди прочего этот курс обещал извлечение от сифилиса, и, возможно, именно это и привело Альфреда на воды. Нужно заметить, что за прошедшие с того времени полтора столетия курсы лечения на подобных курортах Чехии мало изменились, и те, кто на них бывал, знают, что уже через неделю там начинаешь умирать от скуки – расписанные по часам грязевые и водные процедуры изрядно утомляют, а диета кажется невыносимой.
Альфред Нобель явно переживал те же чувства, о чем и писал родителям, явно считая эту недешевую поездку пустой тратой времени. Единственным развлечением были курортные романы, но большинство дам, приехавших поправлять «общее здоровье», были средних лет, то есть казались молодому Нобелю пожилыми, а если с ними и были дочери, то исключительно в качестве потенциальных невест, и потому матери пристально следили за тем, чтобы они не слишком далеко заходили в отношениях с мужчинами.
Отсюда становится понятно, почему Альфред был так рад, когда курс лечения наконец закончился и он смог отбыть домой. Свое 21-летие, возраст, с которого в то время человек начинал считаться совершеннолетним, он встретил уже в Санкт-Петербурге. Правда, этот город его тоже не порадовал – он заметно изменился к худшему за два с половиной месяца его отсутствия. Если экономические тяготы войны в столице почти не ощущались, то сама общественная атмосфера была крайне напряженной. Несмотря на все усилия газетчиков и цензуры затушевать и смягчить истинное положение дел на фронте, слухи о военных неудачах и огромных потерях ходили по всему Петербургу, и общество искало виноватых в лице командования армии и флота, правительства и самого императора.
