Затем наступило лето, в течение которого одно несчастье, как и прежде, следовало за другим. Сначала погиб его агент в Бельгии – человек, с которым он успел сблизиться и подружиться. «До сих пор ни одно событие, кроме того, что случилось в Хеленеборге, не потрясало меня настолько», – признавался он в письмах. 11 июня в Винтервикене произошел взрыв в лаборатории, в результате которого погибли 14 человек, в том числе две девочки 12 и 13 лет. Взрыв был такой силы, что от здания не осталось даже фундамента. Тела убитых, а точнее, их разбросанные вокруг останки, были в таком состоянии, что опознать их было невозможно.
Начальник лаборатории, друг Альфреда и Роберта Аларик Лидбек чудом выжил – он как раз собрался на работу и открыл дверь своей квартиры, когда раздался взрыв. Роберт в тот день тоже собирался пойти утром в лабораторию, в здании которой у него были две жилые комнаты, но из-за жены и детей задержался дома.
Если до взрыва в Винтервикене Швецию с полным правом можно было назвать самой либеральной страной по отношению к нитроглицерину, то после этого все изменилось. 24 июля вышло постановление правительства о запрете на продажу и транспортировку вещества, которое, впрочем, не распространялось на «более безопасный» динамит.
Но к этому времени и в Швеции, и в Англии, и в других странах Европы как раз и начали происходить долгожданные перемены в отношении к динамиту. Неожиданно владельцы рудников и подрядчики по строительству железных дорог выступили с резким протестом против запрета, заявив, что он «ставит под удар всю их деятельность», так как без взрывчатых веществ Нобеля они не смогут продолжать ее прежними темпами. Правда, при этом они настаивали, чтобы им разрешили работать с нитроглицерином, поскольку динамит, по их мнению, имел куда меньшую эффективность. Начавшаяся в Швеции борьба между властями и промышленниками была, безусловно, добрым знаком для Альфреда Нобеля и придала ему новые силы.
Последующее расследование показало, что результатом взрыва в Винтервикене было небрежное обращение с нитроглицерином одного из рабочих, и «гремучий дьявол» был реабилитирован. Прошло несколько месяцев, и в ноябре Роберт попытался через своего агента заинтересовать динамитом правительство Франции. Снова забрезжила надежда на крупный заказ, и снова она была похоронена пришедшим из Парижа отказом. Таким образом, 1868 год оказался для Нобелей не лучше предыдущего.
Любопытно, что именно в это время Альфред вновь серьезно задумывается о литературной карьере. Толчком к возвращению к литературному творчеству стала случайная встреча в поезде с пастором Чарльзом Лесингемом Смитом. Они разговорились, и пастор, преподававший математику в христианском колледже, оказался таким же страстным любителем литературы, как Альфред, причем их вкусы и пристрастия явно совпадали. Слово за слово – и оба признались друг другу, что тоже пишут стихи.
Осенью 1868 года пастор прислал изданный им за свой счет сборник стихов, и они показались Альфреду глубокими и достаточно мастерскими. Он поспешил отправить Смиту хвалебный отзыв, а заодно приложил к письму английскую версию своей большой поэмы «Загадка» и попросил пастора высказать свое мнение, заверяя, что критика для него будет не менее ценна, чем похвала.
Ответ пастора пришел в октябре и буквально окрылил Альфреда. ««Ваши прекрасные качества не позволят вам надолго оставаться в холодной тени скептицизма, если вы все еще пребываете в ней. Помимо некоторых пассажей, о которых Вы сами, похоже, сожалеете, и меня радует, что они не вошли в то масштабное сочинение, которое Вы создали. Мысли столь оригинальны и блестящи, хотя и не всегда истинны, что ни один читатель ни на мгновение не сможет пожаловаться на скуку или заявить, что ему не хватает “легкой звенящей рифмы” – как при чтении “Потерянного рая”. Я счел бы это сочинение завидным успехом у англичанина, но тем более восхищения оно заслуживает, когда сочинитель иностранец», – писал Лесингем Смит.
Дальше он отмечал, что среди 425 строк поэмы нашел лишь шесть посредственных, а все остальные просто замечательны. Если Альфред в состоянии написать такую поэму на английском, то какой же шедевр он может создать на родном шведском? Далее пастор писал, что ему очень хотелось бы увидеть Альфреда снова, приглашал к себе в Девоншир и выражал уверенность, что со временем, как в случае Мильтона, его талант приобретет еще большую силу.
Насколько искренен и объективен был этот отзыв? Вопрос непростой, однако не вызывает сомнения, что он значительно поднял настроение Альфреда и его уверенность в своих литературных способностях. Хотя бы потому, что это отнюдь не было мнением невежи, ничего не смыслящего в литературе, – напротив, пастор Смит был блестящим знатоком мировой поэзии. Мнение такого читателя и в самом деле дорогого стоило.
