Румани выглядела очень помятой. Наверно, тоже не спала ночь. Тихо сидела рядом и гладила кота у себя на коленках. Ее взгляд отсутствовал на лице и безразлично присутствовал где-то в другом месте. Зато на лице присутствовали сухие губы, а само лицо было бледное и припухшее. И на ней не было ни грамма косметики! Я впервые видел ее лицо без боевого раскраса.
— Всегда так: уходишь ото всех, а потом возвращаешься и оказывается, что тебя уже никто и не ждёт, — вдруг хрипло сказала она. — Лучше бы и не уходить вовсе.
Прозвучало очень драматично, а я, как и всегда, не знал, что на это ответить. Я понял, что драма с Ярославом еще не исчерпана, но больше Румани не хотела плакать.
— Нет, почему же. Если никто не ждёт, значит, уйти надо навсегда, — неожиданно даже для самого себя ответил я. Мне вдруг захотелось поддержать ее в нынешней суровой манере.
Сдержанность всегда меня впечатляла. Неважно, по поводу или без.
На этом наш с ней диалог закончился. Она ушла в свои мысли, а я пытался не уснуть, вцепившись в руль обеими руками.
Кот на коленях Румани ни мыслительным процессом, ни усталостью не страдал. А самое главное, не паниковал и не бегал по машине, что меня крайне обрадовало. На тот момент. Ехали молча, кот вел носом, Румани смотрела в окно, я — на пустую дорогу.
— Я уезжаю отсюда. Насовсем.
Сначала я даже не понял. Не хотел терять из виду дорогу, потому что после бессонных ночей реакция у меня всегда замедляется — я не смотрел в сторону Румани. Переспросил:
— Насовсем?
— Да. Сегодня мы с тобой в последний раз видимся.
И тогда я понял.
Конечно, мы с ней не слишком близки. Слишком — это я о том, как они сблизились с Ярославом. Но я не знаю, почему нельзя привязаться к той, с которой ни разу не спал. Я привязался.
— Куда поедешь? — спросил я, как ни в чем не бывало. Не хотел, чтобы она знала, как мне тяжело ее отпускать.
— Поступать буду.
— С чего вдруг?
— Вспомнила, о чем мечтала.
Это хорошо. Мечтать хорошо. Не знаю насчет исполнения мечт, потому что мои не сбывались ни разу, но мечтать приятно.
— Умница, — выдохнул я. При мысли о том, что она продолжит жить где-то далеко и я ее больше не увижу, мне стало обидно. Я бы хотел, чтобы она про меня не забывала.
— Я тебе позвоню, когда приеду.
Как будто мысли мои прочитала.
— Зачем?
Я даже не нервничал, правда хотел знать ответ. Хотел услышать что-то вроде:
«Я буду по тебе скучать».
Но она сказала:
— Ладно, как хочешь.
А ведь я мог сказать ей, что позвоню сам. Но не стал.
Кот пролез назад. Я очень надеялся, что он не нассыт, но Румани убедила меня в его добропорядочности. Кот действительно не ссал, он начал шуршать. Мне было до лампочки, чем он там шуршит, а Румани, видимо, следила за рационом своей животинки — полезла смотреть, чем же он там шуршит. Полезла между сидениями, изрядно меня зажав, и напрасно я говорил ей:
— Давай ты сейчас просто возьмешь его на руки, а посмотрим, когда остановимся? — Потому что она отвечала:
— Да я быстро, только гляну и все.
А потом Румани завизжала и навалилась на меня.
В этом нет ничего плохого, в том, что Румани на меня навалилась. По ряду причин это даже приятно, потому что Румани красивая. Я бы обрадовался соприкосновению с ее телом, если бы не держал в это время руль. Как раз на ту руку, которой я его держал, Румани и упала — упала и руль дернулся, а вместе с ним дернулась и вся машина.
Пока я тщетно пытался выровнять тойоту Артура, кот, как ошпаренный, носился по салону. У кота сработал прекрасный инстинкт — инстинкт самосохранения, и кот пытался выбраться из смертельно опасного положения. Я бы хотел, что мой инстинкт самосохранения работал так же хорошо и не позволил мне, к примеру, садиться в тот день за руль.
В какой-то момент кот нашел себе надежное пристанище в лице моего лица. Просто прыгнул на голову и вцепился своими когтями в череп.
Сказать, что мне было больно — это не сказать ничего. Творилась какая-то адская вакханалия: в хаотично вертящейся по асфальту машине истерично орала девушка и плакал парень с котом на голове. Да, я рыдал, как ребенок, но не мог отпустить руль и скинуть животное. Вернее, не мог до тех пор, пока волчком закрученную машину не унесло в кювет, но, когда ее полет пришел к логическому завершению, кот сам спрыгнул с меня и улизнул в разбившееся окно. Больше я его никогда не видел.
Больше я вообще ничего не видел.
Я очень рад, что мы тогда не перевернулись. За это я благодарю Господа.
По ощущениям весь я остался цел, если не считать широких кровоточащих полос, оставленных когтями кота. Они горели огнем. Кровь, которая текла из них бесконечным потоком, залила мне глаза.
Я ничего не говорил, поэтому стояла тишина. Где находилась Румани я не знал — знал только, что она молчала.
Все случилось в небольшом лесу, и вот это хорошо. Хорошо потому, что без свидетелей. В то же время плохо, потому что никто не шел к нам на помощь.
