— Черт возьми, делай, что я говорю! Мне нужно кое-что проверить в его квартире, а для этого нужно, чтобы он был у тебя дома сегодня!
— Не лезь к нему.
— Это мое дело, к кому мне лезть. — Сноу с трудом сдерживал гнев. — Делай, что я говорю. Все, сегодня он должен быть у тебя — или ты пожалеешь о том, что на свет родилась…
Не давая времени, чтобы ответить, Сноу швырнул трубку на рычаг и от души заехал по стеклу кулаком. Потом, облизывая сочащуюся с костяшек пальцев кровь, вышел из кабины, направился к машине, где молчаливо сидел Мехмет. Пан — или пропал.
В квартире на Борж эль-Бражнех трубку положила и Юлия. Звонок выбил ее из колеи, она уже чувствовала, что больше так не может. Не может предавать, не может и дальше терпеть эту мразь, что пользуется ей как тряпкой, когда ему вздумается. Да, она сделала немало ошибок в жизни — но никто не заслуживает такого.
Единственный, кто может помочь, это Александр. Даже при одной мысли о нем она чувствовала, как слабеет и уже не может рассуждать здраво. Он был сильнее и опаснее всех, кого она знала, он был цельным, как будто сделанным из куска стали. Даже Иван не был таким. Иван тоже был сильным, надежным — но он был порывистым, порой неразумным, мечтателем, мечтающим о том, как всем сделать лучше. И в процессе этих мечтаний он дошел до того, что попал на виселицу за попытку убийства Государя. А Александр мечтателем не был, в этом он совершенно не был похож на Ивана. Он был спокойным, хладнокровным, до ужаса практичным — и при этом самоуверенным, совершенно непоколебимым, он жил так, как считал правильным, и весь мир должен был смириться с этим. Юлия подозревала, что ее новый друг занимался чем-то опасным и не совсем законным — но террористом он не был. Она это просто чувствовала.
И если ей кто-то может помочь в этой ситуации, так это князь Александр Воронцов. Даже не отец, с которым она поссорилась давно и бесповоротно. Только он.
То, что Сноу заинтересовался Александром, Юлию пугало. Но она знала своего куратора и могла предположить, какую подлянку он затевает. Скорее всего, хочет подставить подслушивающее устройство в квартире, чтобы узнать флотские секреты. Сволочь.
Нет, все. Сегодня она скажет все Александру. Так дальше нельзя. Расскажет про себя и… еще кое-что, о чем он должен знать. И будь что будет. В такой ситуации он, русский офицер и аристократ, потомственный дворянин по крови, ее не бросит — не позволят гордость и честь. Аристократы могли кичиться своим происхождением, смотреть на всех свысока — но гордости, даже гордыни в любом русском аристократе было предостаточно, и она просто не позволила бы бросить женщину в такой ситуации.
С этими мыслями Юлия потянулась к трубке. Его телефон она помнила наизусть.
Шаги раздались тогда, когда я уже всерьез начал опасаться того, что меня здесь тупо бросили и будут держать непонятно сколько. Такое тоже могло быть — в случае, если что-то произошло и наши каким-то образом потеряли мой след. От той дряни, что попала в меня с дротиком, меня все еще мутило. Кружилась голова.
Все то, что происходило после того, как я разрядил в британцев автомат, помнится мне лишь урывками, словно вырезанные в монтажной кадры из кинопленки склеили Бог знает как и теперь крутят — а они постоянно застревают в аппарате и пленка обрывается. Весьма неприятно, скажу я вам, весьма.
Холодный пол, зажатый в руке пистолет. Спецгруппа быстрого реагирования жандармерии, меньше всего настроенная на то, чтобы на месте разбираться — кто хороший парень, а кто плохой. Это помещение — отделанное белым, слегка пружинящим пластиком, с легкой кроватью, двумя стульями и забранными частой решеткой лампочками на потолке. Скорее всего — здание полиции.
За дверью зазвенели ключи — я опустил ноги на пол. Чувствовал я себя все еще не очень хорошо.
С лязганьем открылся один замок, затем еще один. Отворив дверь в помещение, где я находился последнее время, зашли двое — оба как на подбор здоровяки под потолок, темно-серая форма, дубинки в руках… Еще один остался у открытой двери, не заходя в камеру. Опасаются…
— Встать. Лицом к стене… — вымолвил один из здоровяков. Имя не называет, голос равнодушный, чувствуется, что за свою жизнь он говорил это уже не одну тысячу раз.
Смысла спорить с надзирателем не было — я покорно встал, повернулся лицом к стене. Все еще подташнивало.
— Руки за спину.
На запястьях холодными змеями сомкнулись металлические кольца наручников.
— На выход. Ни с кем не разговаривать, выполнять все требования конвоя!
