Такое ненавязчивое общение его вполне устраивало, за одним исключением. Мысли Луэллина постоянно возвращались к девушке, которая сидела в кафе за столиком под бугенвиллеей. Он бывал в разных кафе, но чаще всего в том, первом. И там несколько раз видел ту английскую девушку. Она всегда появлялась поздно вечером, сидела за одним и тем же столиком и уходила, как он обнаружил, когда почти все посетители уже расходились. Для него она была загадкой, хотя, кажется, ни для кого больше.
Однажды он разговорился о ней с официантом:
– Та сеньора, которая сидит вон там, англичанка?
– Да, англичанка.
– Она живет на острове?
– Да.
– Она не каждый вечер сюда приходит?
– Она приходит, когда может, – серьезным тоном ответил официант.
Ответ Луэллину показался странным, и он не раз потом о нем вспоминал.
Он не спросил имени женщины. Если бы официант захотел, то сказал бы, что такая-то сеньора живет там-то. Ну а коль скоро он этого не сделал, Луэллин понял, что есть причины, по которым ее имя не следовало сообщать иностранцу.
– А что она пьет? – поинтересовался он вместо этого.
– Бренди, – коротко ответил официант и отошел.
Луэллин расплатился, прошел между столиками к выходу и, прежде чем присоединиться к вечернему потоку прохожих, задержался на мгновение перед кафе.
Потом вдруг развернулся и решительным шагом, присущим его соотечественникам, снова вошел в кафе и приблизился к столику под бугенвиллеей:
– Вы не возражаете, если я присяду и немного поговорю с вами?
Она медленно оторвала взгляд от огней гавани и взглянула ему в лицо. Глаза ее секунду-две были широко раскрыты, взгляд казался отсутствующим. Он почувствовал, каких усилий ей стоило вернуться к действительности. Мысли ее были далеко.
Он увидел также, как она молода, и неожиданно ощутил к ней жалость. Молода не только по возрасту (ей было не более двадцати трех – двадцати четырех лет), но и в смысле зрелости. Будто готовый распуститься бутон был застигнут морозом да так и остался нерасцветшим. Он не увянет, а просто со временем упадет на землю, так и не раскрывшись. Девушка выглядела как потерявшийся ребенок. Луэллин отметил также, что она очень хороша. Мужчины всегда будут восхищаться ее красотой, стремиться помочь ей, защитить ее, заботиться о ней. Но повезет им или нет, будет зависеть от ее благосклонности. Тем не менее она сидела здесь, вглядываясь в непроницаемую даль, как бы пытаясь увидеть надежную счастливую тропу, по которой шла через жизнь и которую потеряла.
Ее широко раскрытые темно-синие глаза наконец его увидели.
– О… – произнесла она растерянно.
Луэллин ждал.
Женщина улыбнулась:
– Присаживайтесь, пожалуйста.
Он выдвинул стул и сел.
– Вы американец? – спросила она.
– Да.
– С корабля?
Ее взгляд снова устремился на гавань, где у причала стоял корабль. Там почти всегда стоял корабль.
– Я прибыл на корабле, но не на этом. Я здесь уже около двух недель.
– Большинство дольше здесь не задерживается.
Луэллин подозвал официанта и заказал кюрасо.
– А для вас? – спросил он женщину.
– Спасибо. Он знает… Вам, наверное, одиноко? – спросила она, прервав молчание. – Здесь мало американцев и англичан.
Она, видимо, пыталась понять, почему он с ней заговорил.
– Нет, – ответил он, – не одиноко. Я рад побыть один.
– О, так бывает, правда? – оживилась вдруг она.
– Поэтому вы и приходите сюда?
Она кивнула.
– Побыть одной? А я вам помешал?
– Нет. Это не имеет значения. Вы же посторонний.
– Понятно.
– Я даже вашего имени не знаю.
– Хотите узнать?
– Нет. Не говорите. И я вам не скажу своего. – И с сомнением добавила: – Но вам, возможно, уже сказали. Все в этом кафе меня, конечно, знают.
– Нет, не сказали. Люди, я думаю, понимают, что вам бы этого не хотелось.
– Да, понимают. У них у всех удивительно хорошие манеры. Не те, которые прививаются воспитанием, а врожденные. Никогда бы не подумала, пока сюда не приехала, что врожденная вежливость – такое замечательное качество.
Официант принес напитки, и Луэллин расплатился.
Он взглянул на бокал, который женщина обхватила ладонями.
– Бренди?
– Да. Хорошо помогает.
– Почувствовать себя в одиночестве?
– Да. И свободной.
– А вы не свободны?
– Разве кто-нибудь из нас свободен?
Луэллин задумался. Она произнесла эти слова без горечи, с какой их обычно говорят. Просто задала вопрос.
– «Человек привязан к своей судьбе». Вы это ощущаете?
– Нет, не совсем. Хотя понимаю это ощущение. Ведь наш жизненный путь предначертан, как курс корабля, и мы должны следовать по нему, как идут по курсу корабли. И пока мы его придерживаемся, с нами все в порядке. Но я скорее себя ощущаю как сбившийся вдруг с курса корабль. Чувствуешь себя потерянным среди стихии ветра и моря, не знаешь, где находишься, понимаешь, что не свободен, во власти чего-то непонятного… Какую ерунду я говорю! Наверное, бренди действует.
– Отчасти и бренди, конечно, – согласился с ней Луэллин. – Но куда он вас уносит?
– О, прочь от… в общем, прочь…
– А что гонит вас прочь?
