– Многое. Вы не поймете. – Ее губы сложились в насмешливую улыбку. – Это как три сестры у Чехова, которые постоянно рвутся в Москву. Но не едут и никогда не поедут, хотя в любое время могли бы пойти на станцию и сесть в поезд до Москвы. Так же как я могла бы купить билет и сесть вон на тот пароход, который отплывает сегодня вечером.
– Так почему этого не делаете?
– Мне кажется, вы знаете ответ.
Луэллин покачал головой:
– Нет, не знаю. Я только пытаюсь помочь вам его найти.
– Наверное, я, как три чеховских сестры, на самом деле не хочу никуда уезжать.
– Может быть.
– И бегство – лишь идея, с которой я ношусь.
– Возможно. У нас у всех есть фантазии, которые помогают переносить жизнь.
– И бегство – лишь моя фантазия?
– Не знаю. Вам виднее.
– А я не могу разобраться, совершенно не могу. У меня был выбор, но я совершила ошибку. А когда ошибаешься, вынужден терпеть. Не так ли?
– Не знаю.
– Вы так и будете повторять одну и ту же фразу?
– Простите, но я действительно не знаю. Вы хотите, чтобы я решил проблему, о которой не имею представления?
– Я говорю об общем принципе.
– Нет такого понятия, как общий принцип.
– Вы считаете, что не может быть ничего абсолютно правильного или неправильного?
– Нет, не считаю. Но это настолько недоступно нашему пониманию, что мы можем иметь об этом лишь смутное представление.
– Но ведь человек знает, что правильно, а что нет. Разве не так?
– Это только кажется, что он знает. А он всего лишь руководствуется существующими на данный момент моральными критериями. Или чувствует это инстинктивно. Но от истинного понимания все это далеко. Людей сжигали на кострах, и делали это не садисты или какие-то дикари, а серьезные, высоконравственные люди, убежденные, что поступают правильно. Почитайте о случаях из судебной практики Древней Греции. Например, о человеке, который не разрешил подвергнуть пыткам своих рабов, чтобы узнать правду, как тогда было принято. Считалось, что он умышленно мешает правосудию. В Америке один благочестивый служитель церкви забил до смерти своего трехлетнего сына, которого очень любил, за то, что ребенок не захотел прочесть молитву.
– Какой ужас!
– Да, потому что время изменило наши представления.
– И что же делать? – Она наклонила к нему прелестное озабоченное личико.
– Смиренно идти своей дорогой… и надеяться.
– Идти своей дорогой… Да, это понятно. Но моя дорога каким-то образом стала неверной. – Она засмеялась. – Это как вязать джемпер, упустив где-то раньше петлю.
– Ну в этом я ничего не понимаю. Никогда не вязал.
– Почему вы не хотите поделиться со мной своим мнением?
– Это было бы всего лишь мнение.
– Ну и что?
– Оно может на вас повлиять… Мне кажется, вы легко поддаетесь убеждению.
– Да. Возможно, в этом-то и заключается моя беда. – Ее лицо снова помрачнело.
Луэллин немного помолчал, а потом сдержанно спросил:
– А в чем, собственно, проблема?
– Ни в чем. – Она взглянула на него в отчаянии. – Ни в чем. У меня есть все, чего только может пожелать женщина.
– Вы снова обобщаете. Вы – не любая женщина. Вы – это вы. Есть ли у вас все, чего желаете вы?
– Да, да! Любовь и доброта, деньги и роскошь, прекрасные условия, друзья – все. Все, чего я хотела бы для себя. Нет, дело во мне самой. Что-то не в порядке со мной. – Она взволнованно посмотрела на него.
– О да! Что-то не в порядке с вами. Это совершенно очевидно, – сухо подтвердил Луэллин, и она, как ни странно, успокоилась.
Она слегка отодвинула бокал с бренди и спросила:
– Можно я расскажу о себе?
– Если хотите.
– Возможно, это поможет мне понять, когда в моей жизни произошел надлом.
– Может быть.
– Все в моей жизни было хорошо и обычно. Счастливое детство, прекрасный дом. Я училась в школе, занималась обычными делами, все меня любили. Может быть, если бы я сталкивалась с плохим отношением, мне бы это пошло на пользу. Наверное, я была избалованным ребенком, хотя, по-моему, нет. После школы я вернулась домой, играла в теннис, танцевала, встречалась с молодыми людьми, размышляла, чем буду заниматься. В общем, жила обычной жизнью.
– Вполне безоблачно.
– А потом я влюбилась и вышла замуж. – Голос ее слегка дрогнул.
– И жили счастливо.