| He thought of the boy he had been devoted to; it was funny, he could not recall his name; he remembered exactly what he looked like, he had been his greatest friend; but his name would not come back to him. | Филип подумал о мальчике, к которому он был так привязан в школе,- смешно, но он не мог вспомнить его фамилию; он и сейчас видел его как живого, это ведь был его лучший друг, но имя ускользнуло из памяти. |
| He looked back with amusement on the jealous emotions he had suffered on his account. | Он с улыбкой припоминал, какие он переживал в ту пору муки ревности. |
| It was irritating not to recollect his name. | Ей-богу же, обидно, что он забыл имя этого мальчика! |
| He longed to be a boy again, like those he saw sauntering through the quadrangle, so that, avoiding his mistakes, he might start fresh and make something more out of life. | Филипу захотелось вернуть свое детство, снова стать таким, как вот эти ребята, слонявшиеся по школьному двору, для того чтобы, не повторяя своих ошибок, начать жизнь сызнова и добиться в ней чего-то большего. |
| He felt an intolerable loneliness. | Его вдруг охватила невыносимая тоска. |
| He almost regretted the penury which he had suffered during the last two years, since the desperate struggle merely to keep body and soul together had deadened the pain of living. | Он даже пожалел, что бедствия последних двух лет миновали: тогда он был так поглощен жестокой борьбой за существование, что не мог предаваться мировой скорби. |
| In the sweat of thy brow shalt thou earn thy daily bread: it was not a curse upon mankind, but the balm which reconciled it to existence. | "В поте лица своего будешь есть хлеб свой" - это было не проклятие, которому предали человечество, а утешение, примирявшее человека с жизнью. |
| But Philip was impatient with himself; he called to mind his idea of the pattern of life: the unhappiness he had suffered was no more than part of a decoration which was elaborate and beautiful; he told himself strenuously that he must accept with gaiety everything, dreariness and excitement, pleasure and pain, because it added to the richness of the design. | Но Филип разозлился на себя; он припомнил все, что думал насчет узора человеческой жизни: страдания, которые он терпел, были лишь завитками этого замысловатого и прекрасного рисунка; он внушал себе, что обязан с радостью принимать все, что дает жизнь,- и ее убожество и ее восторги, боль и сладость, ибо все это обогащает узор. |
| He sought for beauty consciously, and he remembered how even as a boy he had taken pleasure in the Gothic cathedral as one saw it from the precincts; he went there and looked at the massive pile, gray under the cloudy sky, with the central tower that rose like the praise of men to their God; but the boys were batting at the nets, and they were lissom and strong and active; he could not help hearing their shouts and laughter. | Он сознательно искал во всем красоту; Филип вспомнил, как еще в детстве подолгу любовался из школьного сада готическим собором; вот и теперь он подошел к нему и стал разглядывать эту каменную громаду, седую под затянутым тучами небом; ее главная башня летела ввысь, как людская хвала создателю. Но мальчишки играли в мяч у сеток - стройные, сильные, подвижные юнцы; его отвлекали их смех и крики. |
| The cry of youth was insistent, and he saw the beautiful thing before him only with his eyes. | Зов юности был настойчив, и прекрасное творение, перед которым он стоял, Филип видел только телесными очами. |
| CXIII | ГЛАВА 113 |
| At the beginning of the last week in August Philip entered upon his duties in the 'district.' | Начиная с последней недели августа Филип приступил к своим обязанностям. |
| They were arduous, for he had to attend on an average three confinements a day. | Они были тяжелыми - ему приходилось посещать не менее трех рожениц в день. |
