Луначарский встретил меня ледяной усмешкой. Он даже не обернулся, чувствуя мой прыжок спиной. Его трость описала изящную дугу, и пространство передо мной сгустилось, превратившись в прозрачную, переливающуюся всеми цветами инея стену. Мой сгусток солнечной плазмы ударил в нее с силой артиллерийского снаряда. Стену взорвало. Миллионы ледяных кристаллов, острых как бритвы, разлетелись во все стороны, шипя и испаряясь в лучах моего солнца. Но импульс был погашен.
Я приземлился в десяти шагах от него, в клубах пара и ледяной пыли. Его холодные, бездонные глаза изучали меня.
— Генерал Брусилов, — произнес он, и в его голосе не было ни страха, ни злобы. Только холодное любопытство ученого, рассматривающего интересный экспонат. — Или все же Николай Третий? Ваша маскировка трещит по швам, сударь. Вы сияете слишком ярко для осторожного генерала.
— Сегодня я — твоя Смерть, Арсений, — ответил я, и мой голос гулко отозвался в тишине, неожиданно воцарившейся вокруг нас. Бой Игоря и Орловской с Верейскими бушевал где-то рядом, но здесь, между нами, образовался вакуум. Пространство сжималось, насыщаясь магией. — Твои либеральные бредни о республике закончатся здесь. На московских развалинах.
— Идеи живут вечно, Николай… — парировал он, слегка покачивая тростью. Серебряный набалдашник в виде буквы «R» тускло замерцал. — Идеи в отличие от материи не умирают. Они перерождаются и обновляются. Прямо как Феникс.
Я хотел было согласиться с ним, но этот профессор не собирался дискутировать и атаковал первым. Его трость ткнула в мою сторону. Из набалдашника вырвалась тонкая, почти невидимая струя абсолютного холода. Воздух на ее пути лопался с хрустальным звоном, оставляя за собой след из инея. Я рванул вбок. Струя просвистела мимо, ударив в стену дома позади. Камень мгновенно покрылся толстым слоем синеватого льда и с треском рассыпался, как стекло.
Мой ответ был мгновенным. Я выхватил свой истинный клинок — лезвие чистой солнечной энергии, вытянувшееся из кулака, как продолжение воли. Им я рассек воздух. Золотистая дуга плазмы, с ревом пожирающая кислород, помчалась к Луначарскому. Он не стал уворачиваться. Поднял трость. Набалдашник вспыхнул, и перед ним возник вращающийся диск из силовых полей, переливающийся, как мыльный пузырь под полярным сиянием. Моя дуга плазмы ударила в диск. Послышался оглушительный визг — звук рвущегося металла и сгорающей магии. Диск треснул, но устоял, рассеяв энергию плазмы в сноп искр.
Мы сошлись в ближнем бою. Его трость против моего энергетического клинка. Это был безумный танец смерти. Наши движения сливались в ослепительную мелькающую картинку. Трость Луначарского была не просто палкой — это был артефакт невероятной мощи и универсальности. Она парировала мои удары с металлическим лязгом, выстреливала снопами ледяных игл, создавала локальные гравитационные аномалии, пытаясь сбить с ног или раздавить. Мой клинок отвечал солнечным пламенем, режущими волнами чистого света, взрывами сжатой энергии. Мы прыгали по руинам, как демоны — со стен на крыши, с крыш на груды обломков. Каждый наш шаг, каждый удар оставлял след разрушения. Стены плавились от моего жара и мгновенно замерзали от его холода, прежде чем рассыпаться в пыль. Крыши проваливались под нами. Целые фасады домов рушились, сметенные боковыми волнами наших столкновений.
Он был мастером. Хладнокровным, расчетливым, невероятно сильным. Он использовал пространство, как шахматную доску, телепортируясь на короткие дистанции, чтобы зайти с неожиданного угла, создавая ледяные зеркала, отражающие мои атаки обратно. Я отвечал яростью солнца, скоростью, которой не учили в академиях, и безграничной волей. Я чувствовал его магию, предвосхищал удары, парировал невозможное.
Луначарский попытался сменить тактику. Отскочив на груду битого кирпича, он вонзил трость в землю. Из набалдашника хлынул поток черного, липкого тумана. Он закипел, сформировавшись в десятки тварей: в скелетов в истлевших доспехах, чьи глаза горели синим пламенем; в бестелесных призраков, воющих от боли и голода; в когтистых тварей с пастями, полными игл. Некромантия? Призыв из Иного? Как банально!
— Вульгарщина! — прогремел я, и мой голос был подобен раскату грома. Я вскинул руку. Тяжелый имперский револьвер Брусилова бахнул взрывом. Но вместо свинца из его ствола вырвался сконцентрированный луч солнечного света. Я повел рукой. Луч, тонкий как игла и ярче электросварки, пронесся по фронту нежити. Твари вспыхивали, как бумажные, с диким визгом, превращаясь в пепел и клубы зловонного пара. Луч резал камень, металл, все на своем пути. Я выжег всю черную орду за секунды.
Но пока я уничтожал жалких прислужников, Луначарский собрал силу. Воздух вокруг него загустел, потемнел. Над его головой сформировался гигантский кристалл черного льда, пульсирующий багровыми прожилками. Он рос с чудовищной скоростью, вбирая в себя холод и пустоту. Оружие массового поражения. Чтобы стереть с лица земли не только меня, но и весь квартал.
