Орловская едва успела среагировать. Она швырнула перед собой взрыв льда. Глыба мерзлой воды размером с повозку материализовалась в воздухе и тут же разорвалась на миллионы осколков под ударом силы Софии. Ледяная шрапнель просвистела в воздухе, царапая камни, но поглотила основную мощь удара. Орловскую отбросило взрывной волной, но она удержалась на ногах.
В этот миг отец, отбив яростный натиск Игоря, развернулся. Его глаза, налитые багровым светом амулета, метнули молнию. Не в Игоря. А в блондинку. Тонкая, сине-белая змейка энергии прошила пространство. Проклятая воительница только начала подниматься после взрыва. У нее не было шансов увернуться. Молния ударила ей в плечо. Раздался хруст, запахло горелой тканью и кожей. Она вскрикнула от боли, ее отшвырнуло, револьверы выпали из ослабевших рук. Она покатилась по груде обломков.
— Отлично, Папа! — крикнула София, торжествуя. Вот он, шанс! Добить эту стерву! Она рванулась вперед, к упавшей Орловской, собирая магию для финального удара.
И тут мир взорвался.
Засвистели тяжелые снаряды. Грянул гром. Земля задрожала. София инстинктивно вскинула руки, создавая силовой барьер. Но не туда! Снаряды прилетели не спереди. А справа и сверху.
Полковой голем. Трехметровый исполин из кованой стали и шипящих паровых механизмов. Он стоял на крыше полуразрушенного здания, которое они использовали как укрытие. Как он подкрался? Откуда? Его многоствольная рука-пушка дымилась. Он только что дал залп. Прямо по Софии.
Ее барьер вспыхнул ослепительно. Он выдержал прямой удар двух снарядов. Третий — чиркнул по краю, срикошетил и взорвался в метре позади нее. Ударная волна сбила с ног. Боль. Острая, жгучая боль в животе пронзила ее. Она упала на спину, глотнув пыли. Взгляд Софии упал на живот. Кусок остроконечного камня, вывороченного взрывом, торчал из ее бока, чуть ниже ребер. Темная, почти черная кровь быстро растекалась по алой ткани платья.
Нет. Нет-нет-нет! Это не… Это не может быть! Она подняла голову. Орловская, держась за окровавленное плечо, уже поднималась. Ее стальные глаза встретились с глазами Софии. В них не было ни жалости, ни торжества. Только холодная решимость добить. Валерия подняла руку. В ней материализовался длинный, тонкий кинжал из голубого льда.
София попыталась подняться. Попыталась собрать магию для защиты. Но боль сковала ее. Холод пополз от раны по всему телу. Силы утекали вместе с кровью. Паника, дикая и всепоглощающая, сжала горло. Она увидела, как отец, заметив ее падение, издал нечеловеческий вопль ярости. Он швырнул в Игоря сгусток чистой энергии, отбрасывая охотника, как тряпку, через всю площадь в стену далекого дома. Затем рванул к ней. Орловская, шедшая к Софии, тоже получила удар — телекинетический толчок такой силы, что ее отбросило через край крыши, на которой они стояли. София услышала глухой удар тела о камни внизу.
— София! Доченька! — Отец рухнул перед ней на колени, его лицо, искаженное ужасом и яростью, было мокрым от пота. Его руки, дрожащие, коснулись раны. — Нет… Нет, только не это! Держись! Держись, солнышко!
Он судорожно наложил руки на рану. Его пальцы засветились слабым, неровным белым светом. Исцеляющая магия. Он никогда не был силен в этом. Поэтому свет был тусклым и прерывистым. Амулет Бога Молний на его груди пылал багровым, высасывая из него жизнь для боевой мощи, но для исцеления… для исцеления у Олега не оставалось ни сил, ни мастерства. Свет гас. Кровь продолжала течь.
София смотрела на него. На его перекошенное от ужаса лицо. На седину в его волосах, которую она раньше не замечала. Вдруг вся ее ненависть, вся ее спесь, все ее амбиции куда-то ушли. Остался только холод. И страх. И безумная, детская жажда защиты. Она слабо сжала его мундир на плечах. Ее губы дрогнули.
— Папочка… — выдохнула она, и голос ее был тонким, слабым, как у испуганного ребенка. — Мне… плохо… Холодно… Папочка… прости… прости меня…
Слезы, горячие и соленые, хлынули из ее глаз. Они текли по щекам, смешиваясь с пылью и кровью. Она не могла их остановить. Она умирала. Это было негероично. Это было страшно. Больно. И так… так несправедливо.
— Нет! — зарычал Олег, обезумев от горя. Он снова наложил руки, трясясь всем телом. — Нет! Я спасу тебя! Держись! Держись, Софа! — Его голос сорвался в рыдание. Белый свет погас окончательно. Он просто держал ее, прижимая к своей груди, качая, как маленькую, не обращая внимания ни на кровь, ни на боль в собственной душе. Его слезы капали ей на лицо. — Моя девочка… Моя хорошая…
София чувствовала, как силы покидают ее. Темнота наплывала на края зрения. В этой темноте не было места республике, мести или власти. Только лицо отца. Его боль. Его слезы. Она хотела сказать, что любит его. Что прощает. Но губы не слушались.
