Маска Брусилова хоть и трещала по швам от истощения Источника, но все еще держалась. Внутри же все было иначе.
Я ощущал пустоту. Ту самую, что наступает после сверхнапряжения, когда тело отдает все до последней капли, а душа выжата, как лимон. Битва за Москву, срыв Второй Печати, столкновение с Луначарским… Эхо взрыва, отшвырнувшего меня сквозь стены, все еще гудело в костях. Тело Николая, и без того не рассчитанное на такие нагрузки, кричало о пощаде. Каждая мышца ныла, голова раскалывалась, а в груди, где должен был пылать Источник, зияла холодная пропасть. Поддерживать иллюзию Брусилова становилось пыткой. Каждое движение, каждый жест требовал невероятных усилий воли. Но снять маску здесь, на мостике, на глазах у экипажа, пилотов, адъютантов до прибытия в Питер было плохой идеей.
Мысли метались, как перепуганные птицы в клетке. Последние часы в горящей столице: хаос, крики, дым, трупы на Соборной площади.
Без делегирования не обошлось… Капитан Долохов — молодой, амбициозный, с хищным блеском в глазах — получил временное командование гарнизоном и полномочия военного губернатора. Его назначение было игрой в рулетку. Он метил в генералы… И это нужно было использовать.
Тюрьмы ломились от мятежников: мэра, чиновников, дворян, мещан, магов ЛИР… Их судьба висела на волоске и должна была решиться через публичный суд.
Я также ввел комендантский час. Армейские кухни кормили уцелевших горожан. Санитарные поезда вывозили раненых в еще уцелевшие больницы. Началось восстановление города — скорее, заделывание самых страшных ран. Но главное — установился порядок. Временный, шаткий, но порядок. Этого хватило, чтобы вырваться.
Но не это сводило мой желудок в тугой узел и заставляло пальцы непроизвольно сжиматься. Перед самым отлетом, когда дирижабль уже отрывался от израненной московской земли, в моем сознании прозвучал знакомый голос Мак:
— Господин! Беда! Николку схватили! Какой-то вонючий Юсупов, с сыночками! Прямо из дворца! Рябоволова… ой, плохо ему, очень плохо… его выбросили в окно! А портал… портал разросся! Как язва! Демоны везде! Пол-Питера уже захвачено!
Голосок джиннихи дрожал от ярости и возмущения. И я прекрасно ее понимал. Вся эта ситуация выглядела крайне скверно. Это был разгром тыла.
И теперь я несся на всех парах к столице, в самое пекло. Каждая минута полета казалась вечностью, а каждая верста — пропастью, в которой гибли люди. Мысли путались, планы рассыпались, как песок сквозь пальцы. Как закрыть портал? Как найти Юсупова и Николая? Как справиться с демонической ордой, имея на руках истощенную армию? Где Рябоволов? Жив ли он? А Анна? Что с ней?
Но больше всего меня беспокоила тишина. Гробовая тишина на границах. Швеция, Польша, Османская Империя… Они должны были ринуться, как стервятники, на ослабленную, истерзанную гражданской войной и демоническим вторжением Россию. Где их флоты? Где их армии? Где дипломатические ноты с «обеспокоенностью»? Эта тишина пугала больше открытой угрозы. Будь я на их месте, я бы уже начал интервенцию. Лучшего момента не найти. Значит… значит, что-то их сдерживает. Или кто-то. Эта мысль не приносила облегчения, лишь добавляла слоя ледяной неизвестности к и без того переполненной чаше.
В трюме, в специально оборудованной антимагической камере, закованный в тяжелые кандалы, подавляющие любую связь с Эфиром, томился Луначарский. Философ-разрушитель. Идеолог ЛИР. Поверженный, но не сломленный. Его холодные глаза за пенсне, его спокойная, рассчитанная жестокость — все это было где-то там, внизу, под ногами. Пока — просто пленник. Проблема на потом. Сейчас его существование казалось незначительной песчинкой на фоне глыбы питерского кошмара.
— Господин Брусилов?
Знакомый женский голос за спиной вырвал меня из водоворота мрачных мыслей. Я не обернулся сразу, давая себе секунду, чтобы натянуть обратно маску спокойствия.
— Капитан Орловская, — кивнул я, наконец повернувшись.
Она стояла по стойке «смирно», безупречная в своем походном мундире из темно-синего бархата — он был слегка потрепан после боев, как и все мы. Платиновые волосы девушки были туго собраны. На ее красивом лице тревога с сомнением невысказанного вопроса. В уголках сапфировых глаз, прищуренных от яркого заката, я уловил тени усталости. На плече охотницы белела свежая повязка — напоминание о ране, полученной от Олега Верейского.
— Докладывайте.
Валерия сделала шаг вперед, нарушая субординацию дистанции. Ее голубые глаза, обычно такие острые и бездонные, смотрели на меня с непривычной… неуверенностью…
— Я не по службе… — сказала она тихо, но четко, чтобы ее услышали только я и, возможно, ближайший рулевой, который тут же сделал вид, что погружен в показания альтиметра. — Я… хотела поговорить. О том… предложении.
