Он открыл этюдник. Внутри лежали его альбом для эскизов, планшет и пухлая стопка грубой бумаги. Он положил планшет на колени, закрепил на нем лист и карманным ножом очинил карандаш. Он выбрал две угольные палочки, сыпкие и слабо пахнущие кострищем, покатал одну меж пальцев и тут же рассеянно потер щеку, испачкав ее углем.
– Что ж.
Рэдборн решил сперва зарисовать росянку. Он гордился своими познаниями в области ботаники и садоводства – не зря годами рисовал леса вокруг Элмиры. Именно поэтому он влюбился в прерафаэлитов, увидев в журналах репродукции их картин: за их любовь и дотошное внимание к мельчайшим, почти невидимым вооруженному глазу особенностям пестика и тычинок, лепестка и листа.
Окончательно он был сражен неделю назад, когда наконец увидел в галерее Тейт «Офелию» Милле. О, это изумрудное колдовство, эта потрясающая достоверность ирисов и пролесок! Милле удалось то, что никогда не удавалось Рэдборну: ухватить и передать самую суть цветка, – да, именно «ухватить», ведь художник, казалось, поймал живое растение и навеки заточил в плен своей картины.
Рэдборн воззрился на росянку в стеклянном шаре. Затем, покусывая изнутри щеку, принялся ее зарисовывать.
Он точно не знал, сколько времени провел за работой, прежде чем заметил, что у него появилась компания. Потянувшись за другим карандашом, он увидел пятерых мужчин средних лет, собравшихся полукругом у музейного стола. Все глядели на него, причем с одинаковым обеспокоенно-любопытствующим выражением на лицах.
– Кхм.
Один из пятерых, выше ростом и явно пользующийся авторитетом у остальных, бросил на Рэдборна сердитый взгляд, а затем ткнул указкой в шар с росянкой, которую тот рисовал.
– Вот эта, посередине. – Он постучал указкой по стеклу, и оно зазвенело, как колокольчик. – Нет, Гораций, другая. Та – ложная росянка Мерроу, а вот эта, посередине, с перекрещивающимися стеблями, – подлинная!
Остальные столпились вокруг шара – все, кроме одного. Тот продолжал с любопытством разглядывать Рэдборна, затем наконец шагнул к нему и уставился на его набросок.
– Надо же, какое совпадение! Он как раз ее рисует!
Рэдборн нахмурился.
– Прошу прощения, вы…
– Нет, только взгляните, Лермонт! Как у него хорошо получается!
Высокий человек с указкой пропустил этот призыв мимо ушей и властно продолжал:
– Обратите внимание: когда я дотронусь до росянки, вам покажется, что она кровоточит. – У него был низкий голос и легкая картавость; он сунул палец в террариум и потыкал растение. – При этом я готов поручиться, что ни одной девственницы среди нас нет.
Незваные гости весело зафыркали. Когда высокий взял шар в руки, Рэдборн не выдержал, вскочил и сердито возгласил:
– Прошу прощения! Я, между прочим, здесь работаю! Не могли бы вы вернуть растение на место и не мешать моей работе?
Все потрясенно воззрились на Рэдборна. Высокий кивнул и поставил шар на стол.
– Приношу извинения, – сказал он. – Я принял вас за сотрудника.
– Нет, я иллюстратор. – Рэдборн указал на планшет. – Зарисовываю растения для одного нью-йоркского журнала.
– О, американец! – воскликнул высокий, и все тут же сгрудились вокруг Рэдборна. – Рисуете росянку Мерроу? А вы знаете, что с ней связано одно удивительное поверье? В западных графствах считалось, будто она начнет кровоточить, если на нее упадет слеза девственницы.
Рэдборн натянуто улыбнулся и попытался прикрыть свой этюдник от любопытных глаз.
– Из-за сока?
– Так ведь сок не красный…
– Разумеется. – Рэдборн убрал свой планшет подальше и, подойдя к столу, встал рядом с остальными. – Это игра света, видите?..
Рэдборн присмотрелся и увидел комара, зависшего над соблазнительным зеленым листом.
– По неизвестной мне причине свет, преломляясь, придает соку красное свечение. Думаю, это и привлекает насекомых. Стоит насекомому приземлиться на лист, тот сворачивается, и растение его переваривает.
Мужчины, склонившиеся над планшетом, восхищенно забормотали. Высокий поглядел сперва на них, затем на Рэдборна.
– Вы очень наблюдательны, даже для художника. Изучали ботанику?
– Не совсем. То есть, в университете я изучал медицину. Анатомию. А ботаника – мое увлечение.
Мужчина постучал себя пальцем по щеке. Он был высокий, тощий, с длинным узким лицом, высоким лбом, острым подбородком, покрытым мягкой юношеской щетиной, и тонкими длинными волосами, спадавшими на плечи. Лицо моложавое, румяное, с выступающими чертами; ярко-голубые глаза – цвета дешевых стекляшек, какими украшают бижутерию, – смотрели хитро и беспрестанно бегали по сторонам. Одет он был эксцентрично и франтовато, на старомодный манер: выцветшие красные брюки, узкий синий жилет, сорочка канареечного цвета, свободный шейный платок с узором из фиалок.
– Можно взглянуть на ваши работы?
Рэдборн, помешкав, кивнул.
– Да, конечно.
Он вернулся к скамейке, достал из ящика рисунки и протянул их высокому. Тот принялся листать их длинными тонкими пальцами, то и дело хмыкая.
– Хм-м… Ха. Ха. Ха! – Он поднял голову. – Неужели вы рисуете просто для себя?
