Деревьев было мало, домов и того меньше. Тут и там меж очень высоких, вдвое выше человеческого роста, изгородей вились узкие дорожки. Рэдборн прижал лицо к грязному окну вагона. Пейзаж одновременно восхищал и ужасал его: далекие горы с заснеженными вершинами то перерастали в высоченные груды шлака – те были совсем близко, казалось, протяни руку и дотронешься, – то прятались за развалинами древних поселений. Меж осыпающихся стен из сланца и красноватого камня зияли провалы, похожие на пустые глаза фабричных рабочих. Когда спустя час по пустому вагону прошел проводник, Рэдборн поспешно вскочил с места и кинулся за ним.
– Сэр! Скажите, пожалуйста, далеко ли до Сарсинмура?
Проводник удивленно уставился на него.
– Как бишь вы сказали?
– Сарсинмур.
Тот помотал головой.
– Нет, пустошей с таким названием тут нет.
– Это не пустошь, а селение. Там находится… больница. Ближайшая станция – в Падвитиэле, так мне сказали.
Проводник просиял.
– Ах, Падвитиэль!.. Пенрихдрок, так его местные кличут. Часа два еще до него, если никакой заминки не случится. Два часа, – с удовольствием повторил он и скрылся в следующем вагоне.
Рэдборн осел на деревянную скамью. Пейзаж за окном навевал уныние: скалы и пустоши, гранитные глыбы, ястреб верхом на овечьем скелете. Рэдборн не выдержал и застонал. Он достал этюдник и положил его себе на колени. На краю зрения мреял женский лик, дымные волосы, сияющие хлопья зелени, белый рот.
– Поди прочь, – прошептал он наваждению и зажмурился; сотни иголок вонзились в веки. – Прочь, прочь!
Остаток пути он сидел сгорбившись, опустив голову к этюднику на коленях, и тщетно отбивался от теней, что шелестели кругом.
Наконец он сошел с поезда. На табличке было написано «ПАДВИТИЭЛЬ», однако проводник объявил Пенрихдрок, и на боку крошечной будки смотрителя тоже значилось это название. Смеркалось. Рэдборн стоял на перроне один и пытался сквозь туман разглядеть доктора Лермонта или коляску.
Кругом не было ни души. Все селение состояло из четырех древних домов: стены из камня кремового цвета, серые гранитные подоконники, крошечные квадратные окошки с драными ажурными занавесками. Узкая дорожка, петлявшая меж домов, вела на крутой черный холм, вершина которого таяла в вереске и тумане.
– С Богом, – выдохнул Рэдборн и содрогнулся.
Пронизывающий ветер донес запах гари: терпкий дух горящего дрока и более сладкий – тлеющего торфа. Рэдборн обернулся и увидел чуть поодаль еще одно здание. Его окна без занавесок были ярко освещены; над высокими и широкими, утопленными глубоко в стену дверями виднелась расписная вывеска. Рэдборн поднял свой саквояж, мольберт и этюдник и направился к этому зданию. Увидев за ним несколько телег и крытых повозок, он сбавил шаг.
Небо над головой темнело, наливаясь лавандовым и темно-синим. В полумраке Рэдборн с трудом различал вывеску постоялого двора, на которой был изображен причудливый человечек с длинными раскосыми глазами, острым подбородком и остроконечными пальцами, которыми он держал табличку с названием.
«КОУЛМЕН ГРЕЙ» – гласила надпись.
– Под ноги лучше смотрите! Грязища кругом.
Рэдборн обернулся и увидел человека, сходившего с фермерской повозки. Он был приземистый, темноволосый, с избура-красным от солнца и ветра лицом. Взглянув на Рэдборна, он вежливо кивнул и прикоснулся к полям своей помятой черной шляпы.
– Я Кервисси. Вас, небось, до особняка везти надо?
Рэдборн кивнул и робко улыбнулся.
– Да, пожалуй.
– Платите вперед. А нет, так пешком извольте.
Рэдборн помедлил.
– Хорошо.
Он сунул руку в карман и отсчитал несколько шиллингов. Плата, видимо, устроила фермера: он пошел к повозке, запряженной ломовой лошадью с громадными, размером с бочонок, копытами. Рэдборн поспешил следом. Он протянул Кервисси свой саквояж, который фермер бесцеремонно швырнул в кузов. Рэдборн поморщился и крепко вцепился в этюдник.
– Это я повезу в руках.
– Так вы тоже сзади едете. Полезайте.
Рэдборн потрясенно воззрился на фермера, однако тот молча влез на передок и взял в руки поводья. Помедлив секунду-другую, Рэдборн все же забрался в кузов. Кервисси закричал лошади:
Повозка дернулась и покатила. Рэдборн как мог устроился на груде пустых джутовых мешков, стараясь держаться подальше от плотной корки птичьего помета и грязных перьев на полу. Этюдник он запихнул в угол за деревянный ящик, затем поднял ворот сюртука, пытаясь спрятать уши, и стал дуть на руки, чтобы согреться.
Повозка с грохотом поползла в гору, оставив позади четыре дома. Одолев подъем, она круто повернула налево, миновала угрюмую, больше похожую на тюрьму методистскую церковь, и Рэдборн увидел еще несколько домов, которые принял бы за заброшенные, если б не клубы дыма из печных труб да не единственное пастбище, на котором щипали желтую траву заморенные овцы.
