Бренная любовь полностью

– А я видел. – Голос Суинберна дрожал; он поднял на Рэдборна взгляд, полный тоски и отчаяния. – Я видел! Лучше б умер или сгинул в пустыне, как мальчишка Андрие, лучше б лопнул, как нитка… Не сомневаюсь, что видел и Лермонт – привратник, одной ногой застрявший в двери! Так она сюда и попала. Скажите, мистер Фруктик, вам нравится наблюдать, как кошка умертвляет мышь?

– Нет.

– А что вы скажете о человеке, который нарочно дает своей кошке живых мышей – чтобы полюбоваться, как та их терзает?

– Я бы счел такого человека чрезвычайно жестоким. Или безумным.

– Лермонт – и то, и другое. Я таких людей прежде не встречал. – Суинберн облизал губы; его взгляд заметался по комнате. – Он одержим ею. Я не понимаю, что она такое, но, клянусь вам, мистер Комсток, с тем же успехом можно завести в качестве домашнего питомца дикого ягуара! Приходится держать ее в узде при помощи маленьких синих пилюль да успокоительных. Поскольку прежде он лечил на дому влиятельных пациентов, ему удается избегать проверок Комиссии по делам душевнобольных.

– Не может же он вечно держать ее здесь в заточении?! – изумился Рэдборн. – Отказываюсь в это верить!

– Поверьте, так и есть.

– Но зачем?

– Он перенял ее страсть. Как и она, Лермонт одержим художниками и их творениями: картинами, стихами, песнями. Однако ему мало просто любоваться жемчугом Красоты; он должен своими глазами видеть, как бедная устрица его исторгает! Он хочет быть свидетелем того, как крошечная песчинка заставляет безобразную серую массу порождать перламутр! А еще он желает узнать, может ли сама жемчужина породить другую жемчужину!

– Посудите сами, сэр: если лебедя лишить партнерши, он перед смертью исторгнет дивный звук и погибнет. Лермонт излавливает для Неда нимфу, чтобы он ее писал, – и тот действительно пишет. Пишет, пишет, пишет, покуда у бедняги не начинается воспаление мозга. Тогда его выхаживает любящая жена. Я вам говорил, что мисс Апстоун обуревает безудержное половое влечение. Лермонт попался в свою же ловушку: раба поработила хозяина. Сумев полностью подчинить его своей воле, она освободится. И тогда…

Суинберн умолк. Под его правым глазом задергался мускул. Рэдборн подумал, что поэт сейчас разрыдается, но тот лишь прижал ладонь ко лбу.

– Тогда она найдет дорогу обратно.

Рэдборн мешкал. Он опасался соглашаться с Суинберном, который, очевидно, бредил. Ясно было, что у поэта и самого помрачился рассудок – от пьянства, утомления или по какой-то иной причине.

– Вот и хорошо! Если она вновь окажется среди своих, воссоединится с семьей…

Он не сумел произнести слово «муж», язык не повернулся. Суинберн поднял голову. Взгляд у него был мягкий, почти ласковый.

– Хорошо?! Допустим, ей это пойдет на пользу. А как же мы?..

Поэт вздохнул.

– Я противоречу сам себе, но ведь суть искусства в противоречии. Потерять хотя бы малую толику этой буйной, неукротимой, неограненной красоты мира – разве это хорошо, мистер Комсток? Ответьте! Ибо я боюсь, что нет в этом ничего хорошего, хоть и знаю, какую страшную плату взымает Красота со своих ценителей и почитателей. Мы стремимся изловить ее, запечатлеть в своих виршах и мазне, но сами же сходим от нее с ума. Лермонтова наука мне не по нраву: я убежден, что не только безумец может стать великим поэтом. Мои собственные творения стали только лучше от воздержания и умеренности! Но все же, все же…

Суинберн перешел на шепот, задумчиво оглядывая многочисленные окна, бушующее море и полное туч небо за ними; казалось, его взгляд затянула пелена.

– Не допущу, чтобы ее уничтожили.

– Кто ее уничтожит? Лермонт?

– Нет. Что вы! Ее невозможно укротить, она никогда не будет укрощена. Она гибнет, как гибнет любая красота, от возраста, отчаяния или пренебрежения, а, погибнув, вновь порождает саму себя. Задумайтесь, мистер Комсток… – Он схватил Рэдборна за запястье. – Что, если она породит нечто иное? Лебедица заклевывает себя насмерть, оплакивая гибель возлюбленного, стремясь накормить лебедят своей плотью: что, если лебедята окрепнут и вырастут? Что, если возлюбленный услышит ее плач и вернется за ней?

– Как бы могущественна она ни была, – продолжал Суинберн, и глаза его вдруг вспыхнули, будто свечи, – что, если их будет двое?! Что, если трещина между мирами разверзнется? Что, если они прорвутся в наш мир?

Рэдборн тихо охнул – с изумленным смехом.

– Прорвутся? Н-да, нам всем чертовски повезло, что за главного тут Лермонт – вот как я думаю!

– Неразумное дитя! – завизжал Суинберн, роняя руку. – Он привез вас сюда как игрушку! Потехи ради!

– Наши с мистером Лермонтом договоренности вас не касаются, – процедил Рэдборн. – Я приехал сюда работать и писать. – Он безотчетно поднял глаза к потолку.

Суинберн сдавленно присвистнул и ткнул пальцем в потолок.