Дэниел подошел к громоздкой картине, висевшей перед книжными полками. На ней был изображен высокий черноволосый мужчина на краю обрыва, на фоне пылающего неба, с мечом в одной руке и шлемом в другой, отстраненно глядящий в бездну. Картина была написана не на холсте, а на дереве. Выбор темы, персонажа и его позы казался типично прерафаэлитским, однако Дэниелу стало не по себе, когда он присмотрелся к лицу рыцаря. Хищный и одновременно и изможденный взгляд, лицо – не лицо, а мешанина зеленовато-белых и красных мазков. Такое мог бы написать Альберт Пинкхем Райдер, но никак не Эдвард Берн-Джонс. Перспектива тоже была нарушена. Дэниел не сразу сообразил, что предметы на картине не отбрасывали тени.
Он нахмурился. Куда этот рыцарь смотрит, что высматривает? Он попытался разобрать слова на маленьком, залепленном патиной шильдике: «КАК ОНИ ВОШЛИ».
Шильдик помещался не посреди рамы, а в нижнем правом углу, и справа от него торчала обломанная металлическая петля. Фрагмент подписи был утерян.
Дэниел внимательно ее изучил, затем вновь поднял глаза на картину.
Как они вошли…
Куда? И кто «они»?
В памяти что-то забрезжило – и тут же ослепительно вспыхнуло.
«Как их опоили». «Как их нашли».
Он сделал шаг назад, пытаясь охватить взглядом все полотно.
Нет, это не работа Берн-Джонса. Дэниел готов был в этом поклясться. Он разглядывал рыцаря с нарастающим душевным трепетом.
Да, безусловно, это картина кисти другого художника, но позировал ему явно тот же самый юноша, которого Берн-Джонс выбрал натурщиком для эскизов к легенде о Тристане и Изольде.
Тот же хищный лик, те же глубоко посаженные глаза и тонкий, изящный изгиб губ; то же влечение во взгляде – не просто страсть, а опустошительное пламя.
Дэниел принялся с интересом осматривать картины вокруг, но не нашел ни одной работы того же художника, одни лишь карандашные портреты какого-то бородача в белом халате – карикатурные изображения викторианского доктора в обрамлении мелких завитков рукописного текста. Еще там были портреты крылатой женщины с обнаженной грудью, державшей в поводу крылатого зверя. Все они были подписаны одинаково: «Укрощение дракона».
– Эндрю Кеннеди, – сказал Лермонт, вставая рядом и вручая Дэниелу стакан. – Большую часть девятнадцатого века он провел в Королевской психиатрической лечебнице города Глазго.
– Правда? – Дэниел сделал глоток скотча. – Что его беспокоило?
– Помрачение сознания с приступами экзальтации.
– То есть?
– То есть он считал себя неким божеством, демиургом, сверхъестественным созданием. Не всегда, разумеется. Изредка.
– А! Демиург на полставки.
Лермонт улыбнулся.
– В наше время ему бы диагностировали шизофрению. Или, может, биполярное расстройство личности.
– Ясно. – Дэниел искоса поглядел на Лермонта – человека, чья фармацевтическая империя создала антидепрессант весьма узкого спектра действия, который, согласно недавно вышедшей в «Форбс» статье, обогнал по продажам все существующие СИОЗС вместе взятые. – В наше время он мог бы принимать «Экзалтан» и быть успешным телемаркетологом.
– Запросто, – кивнул Лермонт.
Дэниел окинул взглядом висевшие перед ними рисунки и полотна.
– В наше время вам пришлось бы потрудиться, чтобы заполнить эту комнату картинами.
– О, вы будете удивлены! – Лермонт взглянул на Бальтазара Уорника, задумчиво разглядывавшего стопку альбомов на невысоком журнальном столике. – У меня есть друг, который оборудовал в своем пентхаусе обсерваторию. А другой мой приятель сделал себе бассейн, заполняемый во время прилива морской водой.
Лермонт медленно пошел вдоль стены.
– Считайте, что это – моя обсерватория. И в моей коллекции сотни телескопов.
Он замер у небольшого полотна, забитого яркими формами, точно фруктами в стеклянной вазе: лимонными, изумрудными, алыми, фиолетовыми.
– Знаете, что можно увидеть через эти телескопы? Другие миры. Каждый телескоп позволяет нам взглянуть на новый неведомый мир – со своей религией, ландшафтом, архитектурой и языком, населенный животными, растениями и людьми: королями и королевами, богами и дьяволами…
– И такими, как мы, – простыми смертными, – вставил Бальтазар Уорник. – Не советую вам его заводить, Дэниел. Я давно говорю Расселу: создай лучше лекарство от навязчивого стремления коллекционировать эти штуки.
– Я их не коллекционирую. – Лермонт допил, поставил стакан на стол и скрестил руки на груди, продолжая разглядывать картины. – Я их сохраняю. Оберегаю.
– Как скажешь, – ответил Бальтазар. – Интересно, они тоже так думают? – Он вновь уставился на книги.
Дэниел приподнял бровь.
– У ваших картин есть собственное мнение на этот счет?
– Ну что вы! – Лермонт засмеялся, однако бросил на Уорника предостерегающий взгляд. – Художники, с которыми я нынче имею дело… Что ж, скажем, их агенты зарабатывают куда больше меня.
– Насколько я понял, вы давно занимаетесь коллекционированием. – Дэниел обошел его и уставился на длинный свиток из коричневой бумаги с изображением раздутых, как шары, людей, собак и…
– Господи. – Он невольно отшатнулся. – Это ведь… Господи…
