– Невероятно! Первый раз встречаю человека, который живет на воде.
– Все когда-то бывает впервые.
Старая деревянная канальная лодка была тридцати футов в длину и семи в ширину, невысокая – Дэниел при желании мог бы перегнуться через перила и поставить локти на крышу, – с длинным заостренным носом, круглыми окошками в желтых рамах и крошечной кормой в форме полумесяца, на которой стояли горшки с плющом, спускавшим зеленые плети прямо в воду. Нэрроубот был пришвартован потрепанными канатами к черным столбикам на самом краю бечевника. Зелено-красно-голубой, точно цыганская кибитка, он был расписан полустертыми золочеными арабесками. На корме горело золотом название судна: «Королева Куксферри»[40].
– Ларкин, это потрясающе!
Ларкин улыбнулась.
– Зайди и увидишь.
Она шагнула на крошечную корму, нашла под горшком ключ и открыла дверь. Дэниел дождался, пока она войдет, затем последовал за ней.
– Ух ты, – выдохнул Дэниел. – Чувствую себя Алисой, съевшей волшебный пирожок.
Помещение впереди было темным и тесным, как чулан. Что-то мягкое и душистое обвилось вокруг шеи Дэниела, и тут же накатили непрошенные воспоминания о мансардной комнате в доме Сиры, о струящихся сквозь пальцы шелках и ощущении, что впереди – невозможная бесконечная тьма… Во рту при этом возник маслянистый привкус опаленной лососевой кожи, а перед глазами – пульсация радужного света. Не успел он окликнуть Ларкин, как впереди задрожал и постепенно окреп тусклый свет. Она стояла под свисающим с потолка керосиновым фонарем.
– Будь очень осторожен. Ты ведь выше меня, а здесь…
– Ай!
Поздно: Дэниел врезался головой в балку, отчего фонарь впереди закачался. Он выбросил руку в сторону, чтобы ухватиться за что-нибудь, но ее тут же поймала Ларкин. Она взяла обе его руки и опустила к бокам.
– Сюда, Дэниел, – прошептала она, привлекая его к себе.
Кисло-сладкий поцелуй. Дэниел положил ладонь на щеку Ларкин, и на мгновение ему показалось, что пальцы проходят сквозь нее, а в следующий миг его целиком окутало тепло ее плоти. Ничто более их не разделяло: лишь тепло, сладость на языке и цветочный аромат. Он ошеломленно бормотал ее имя, а она лучисто глядела на него зелеными глазами.
– Не смотри.
Слова эти, казалось, предназначались другому: Ларкин чуть повернула голову и глядела в темноте на того, кого он не видел и не слышал. Дэниел заморгал.
У ее глаз не было зрачков, только радужка: две звезды, взорвавшиеся осколками бутылочного стекла. Сияющие лучи струились, прерывались, затем вновь сливались в зыбкие потоки цвета моря под тяжелыми тучами, цвета молодой весенней листвы напросвет, исчерна-зеленые, рдяно-зеленые, малахитовые. В этих зеленых волнах плескались крошечные завитки красного, похожие на извивающихся личинок: подползая к границам радужной оболочки, они взрывались и растворялись в млечной белизне. Дэниел, затаив дыхание, наблюдал за Ларкин и в ужасе ждал, что этот взгляд она обратит и на него.
Однако Ларкин как будто забыла о его существовании.
– Первый плод, совершенный бутон: девять ветвей обломились, не удержав меня, – сказала она детским голосом, чистым и очень тихим – будто дитя в темноте пыталось успокоить себя напевом. – Девять ветвей, совершенный бутон, первый плод: плоть.
Она подняла руку, закрываясь от света лампы и вглядываясь в тени.
– Этот господин заслуживает доброты и учтивого обращения, – произнесла она. – Он пришел сюда без злого умысла и по доброй воле.
Дэниел хотел заговорить, но горло горело. В голове пронеслись все предостережения, какие он слышал об этой женщине:
Не успел он отпрянуть, как Ларкин вновь повернулась к нему. Взгляд ее зеленых глаз больше не вселял ужас, наоборот, ласкал и манил.
– Останься, – прошептала Ларкин; ее щеки горели, в голосе звучал мягкий приказ. – Останься со мной.
– Хорошо, – отозвался Дэниел; страх как рукой сняло. – Господи, конечно, я останусь!
Она привлекла его к себе, хлестнула душистым кружевом волос по лицу и повела дальше по узкому проходу. Изнутри нэрроубот был невероятно тесный, однако вмещал многое: круглые окошки, оплетенные плющом и жимолостью, белые сугробы яблоневого цвета, зажженные свечи, источавшие аромат меда и напоенного солнцем клевера. Они подошли к алькову, обрамленному дубовыми панелями с резьбой из желудей, дубовых листьев и рябиновых гроздей. В алькове стояла широкая кровать, на которой вполне могли поместиться двое. Дэниел позволил втянуть себя на мятое домотканое покрывало тускло-зеленого цвета, тут и там пронзенное колючими побегами терновника, усыпанными бело-розовыми бутонами. Ларкин крепко держала его за запястья и настойчиво тянула на себя, однако больно не было. Когда Дэниел опустился на колени рядом с ней, под его ногой с тихим треском лопнуло что-то маленькое и круглое.
