Бренная любовь полностью

Дэниел кивнул, и они поехали. Он не чувствовал ни усталости, ни похмелья, однако все происходящее казалось ему сном. Город за лобовым стеклышком «миникупера» по-прежнему был укутан апрельскими сумерками: дрожащая золотисто-сиреневая дымка липла к тротуарам, памятникам и жилым домам. На каждом углу толпилась молодежь: парни и девушки стояли в обнимку, и лица у них были блеклые, как дождевая вода. Дэниел опустил стекло, но мир по-прежнему казался тусклым и притихшим, лишь изредка откуда-то долетали обрывки песен или слова: выпятила, опрос, рад бы, танцы. Ларкин сидела рядом, кутаясь в старинный красный сюртук; поникший подсолнух упирался ей в подбородок. Глаза у нее были полуприкрыты. Дэниелу захотелось распахнуть ее сюртук, взять подсолнух, провести его лепестками с коричневой каймой по ее грудям и…

– Поверни здесь, – сказала она, показывая пальцем в сторону.

Мир на миг почернел: они проехали под железнодорожным мостом.

– Теперь сюда.

Дэниел заставил себя сосредоточиться на проезде по кольцу. Минуту спустя он спросил:

– Как звали жену Россетти?

– Сиддал. Элизабет Сиддал.

– Точно. Лиззи Сиддал. Не знаешь, она была знакома со Суинберном?

– Со Суинберном… Да, конечно. Они были невероятно близки. А что?

– Ну, мы же побывали на Чейн-уолк. Просто любопытно. Может, у них и роман был? У Суинберна с Лиззи?

– Не знаю, не слышала. Он вроде был не очень-то охоч до девушек. Если не считать склонности к le vice anglais[38], конечно. – Она засмеялась. – Тебе это нужно для книги?

– Чем черт не шутит.

Они въехали на Морнингтон-кресент; Дэниел в поисках свободного парковочного места свернул в узкий тупичок.

– Она ведь покончила с собой, верно?

– Да. Напилась лауданума. «Несчастный случай» – так это называли тогда, если самоубийство совершала женщина.

– Такие несчастные случаи происходили тогда сплошь и рядом, да? Среди художников.

– Сюда! – Ларкин тронула его за руку, показывая на свободное место. – По-моему, все художники слегка безумны. И писатели… Вроде бы я где-то читала, что самый высокий процент самоубийств – среди поэтов.

– Возможно. Знаю не понаслышке, что журналистам обычно достаются самые высокие проценты по кредитам.

Они вышли. Было около десяти часов вечера. Погода стояла очень теплая; влажный воздух, поднимавшийся от канала неподалеку, заполнял лежавшую внизу Хай-стрит. Фонари отбрасывали коричневатый свет на засаженную деревьями улицу.

Ларкин поднялась на тротуар и посмотрела вниз, туда, где на Инвернесс-стрит убирали последние торговые палатки. На опустевшей улице валялся раздавленный инжир и завядшие цветы.

– Ты не против, если мы сначала заглянем на квартиру к Нику? Она ближе, чем моя, а мне приспичило в туалет.

– Без проблем. А где живешь ты?

– Скоро увидишь.

– Тайна за семью печатями, да?

– Ш-ш.

Ларкин взяла его за руку и заглянула ему в глаза. В свете фонарей ее темные волосы казались медно-золотистыми. Дэниел наклонился и едва задел губами ее лоб. На губах остался вкус соли и яблок; Ларкин положила руку ему на грудь, и он растерянно отшатнулся.

– Д-да, пошли, – сказал он и, притянув ее к себе, поспешил к дому Ника.

Когда они вошли, он с облегчением увидел, что на автоответчике нет новых сообщений, а на зеркале не висят зловещие клочки бумаг с заумными распоряжениями Ника касательно незваных гостей и выноса мусора. Ларкин накинула сюртук на спинку стула; он тут же тихо шлепнулся на пол. Она прошла прямиком к холодильнику, достала бутылку газированной воды и залпом выпила половину, а остальное протянула Дэниелу.

– Я сейчас, – сказала она и ушла в коридор.

– Ага. – Глядя ей вслед, Дэниел прижал холодную бутылку ко лбу. – Черт. – По самым скромным подсчетам он был уже лет двадцать как слишком стар для подобных выходок.

И все же:

– Робкое сердце красотку не покорит, – сказал он и фальшиво запел:

Он провел рукой по небритому подбородку. Поморщившись, допил воду, выбросил пустую бутылку в раковину и повернулся к кухонному столу. Под столом бордовой лужицей темнел бархатный сюртук. Дэниел наклонился его поднять и уже хотел повесить его обратно на спинку стула, как вдруг что-то заметил.

Сюртук стал тяжелее, чем был. Дэниел покрутил его в руках и увидел, что один из карманов оттопырился. Он сунул туда руку и наткнулся на некий плоский прямоугольный предмет, твердый и полотняный на ощупь. Вытащив его, Дэниел уронил сюртук на пол.

– О нет!

Это был альбом для эскизов. В серо-синем переплете с прямоугольной белой этикеткой по центру, которая начала отклеиваться по углам. На ней были оттиснуты инициалы автора, а ниже шла подпись разгонистым почерком:

– Черт, черт, черт. – Дэниел бросил быстрый взгляд вглубь коридора, куда ушла Ларкин, затем нырнул в гостевую спальню.

– Пойду переоденусь! – крикнул он, захлопнул за собой дверь и привалился к ней спиной. – Ох, черт…