Он вспомнил картину в кладовке Пейним-хауса – «подарок художника» – и раскрыл альбом.
Плотная бумага пожелтела от времени. Ни имени, ни подписи автора Дэниел внутри не обнаружил. На первой странице был рисунок, выполненный тушью и шариковой ручкой в таких микроскопических подробностях, что Дэниел даже не сразу сообразил, что перед ним – женское влагалище. Черные волоски, извиваясь, переходили в шипы и лозы плюща, стволы деревьев и высокие цветы на прямых стеблях, непохожие ни на одно известное ему растение; тут и там порхали похожие на крапивника птички и совы, множество сов – и совиные глаза, глаза, глаза повсюду. Только эти глаза и были раскрашены – иссиня-черным, как сорочье крыло, зеленым, как березовый лист на солнце, желтым, как лепестки примулы. Все они были устремлены на мохнатое ажурное хитросплетение плоти и цветов в сердце рисунка. Дэниел поднес рисунок к самым глазам, затем поместил его под лампу, чтобы лучше рассмотреть.
Хотя ему и удалось разглядеть несколько смутных линий – намек на горизонт, глазастое солнце, повторяющее очертания клитора, – удержать эти объекты в фокусе было невозможно.
Дэниел открыл следующий разворот. Он был заполнен аккуратными печатными буквами, будто автор пытался изобразить печатные страницы.
Внутри у нее мир и
– Дэниел? Ты здесь?
Он подскочил, услышав тихий стук в дверь.
– Иду! – Он захлопнул альбом, стремительно и бесшумно подошел к своей кровати с высокими стойками, откинул покрывало и сунул альбом под подушку. Поправив покрывало, он схватил с тумбочки несколько книг – «Страсть и общество», «Путеводитель по Лондону», собственный блокнот, – и бросил их на кровать.
– Извини! – Он пригладил волосы и подскочил к двери. – Я только…
– Ты вроде переодеться хотел?
Он опустил глаза на свою рубаху, мокрую от пота.
– И правда. Я мигом…
– Не надо.
Она запустила руки под ворот его рубашки, задев пальцами грудь, и он ощутил на коже ее прохладное дыхание. Он тихо застонал, когда она прижалась к нему губами и провела языком по гладкому хребту ключицы. Он почувствовал, как она легко скользнула зубами по его горлу, схватил ее и хотел прижать к себе, но в этот миг она отстранилась, и его пальцы на миг утонули в струящемся бархате ее платья – будто он опустил руку в ручей.
– Ларкин, – шепнул он.
И заморгал. В комнате сгустилась тьма, вернее, нет, что-то случилось со светом. Дэниел знал, что зрение его не подводит: настольная лампа отбрасывала на тумбочку свет, однако теперь это был не ярко-белый круг, а тусклая коричневатая лужица. Он повернулся и различил в потемках какое-то движение, будто там мерцали зеленым и желтым светлячки. Шагнул к ним – и тут лампа вспыхнула так ослепительно, что он невольно вскинул руки к глазам.
– Ларкин?
– Я здесь.
Она стояла у двери, улыбалась и тянула к нему руки. Лицо у нее было такое ласковое и открытое, что Дэниел едва не зарыдал от счастья.
– Нам пора, – сказала она, маня его за собой. – Скорей идем.
Дэниел не помнил, как они выходили из дома, запер ли он дверь, знал лишь, что теперь они шагают по Хай-стрит, он в своем кожаном бомбере, обнимает за талию очень высокую женщину с темными распущенными волосами, и они оба смеются – над чем?
Неизвестно. На улицах было людно, как в праздничный день. Люди шныряли между автобусами и такси, толпились на тротуарах, глазели в витрины, стояли в очередях к банкоматам у отделений «НатУэст» и «Барклейс», перекрикивались у входа в паб «Уорлдс энд». Весь Кэмден-таун пропах спиртным: воняло от разлитого по асфальту пива, от юных красоток, что сидели на бордюрах и хлестали шампанское из горла, от парней, вываливающихся из продуктовых магазинов с открытыми банками пива в руках. Дэниела всегда немного отталкивала эта городская вакханалия, обнажавшая различные слои отчаяния: развалившиеся на тротуарах бездомные и их спящие рядом собаки, седовласые старухи с желтыми белками глаз, ссущие в подворотнях подростки, и на каждом углу – обязательно какая-нибудь женщина пытается поймать сигнал мобильной связи.
Однако сегодня все выглядело иначе. Встречные ему улыбались. Одна из пьющих шампанское девиц вдруг вскочила и со смехом бросилась Дэниелу на шею.
– Я та-а-ак счастлива! – закричала она ему в ухо, пока он осторожно пытался отлепить ее от себя. – Та-а-к счастлива!
Наконец она отпрянула и посмотрела на Ларкин, беспомощно протягивая к ней руки, словно вслед отчаливающему кораблю.
– Прощайте! – крикнула девица. – Не забывайте нас!..
– Это твои знакомые? – спросил Дэниел.
Они подошли к арочному мосту над Риджентс-каналом. У причала Кэмден-Лок под мостом стоял нэрроубот – узкая канальная лодка; на темной воде вокруг нее покачивались обертки, лепестки роз, окурки и использованные презервативы. По набережной гуляли люди; их лица сияли в свете фонарей.
– Нет. – Она взяла его за руки и прислонилась к перилам моста. – Со мной такое часто случается. Особенно ночью и в таких вот оживленных местах. Люди принимают меня за другую…
Дэниел прикоснулся рукой к ее волосам.
– Может, они правы?
– Нет, это невозможно.
