Однако ночь была тишайшая – таких тихих ночей на его памяти в Лондоне еще не бывало. Ни пьяного пения, ни криков, ни гула уборочной техники или машин. Ничего. Комнату заполнял тусклый свет – лунный, но скорее зеленоватый, чем голубой. От этого очертания незнакомых предметов казались еще более странными: высокий изгиб откидного сиденья, узкий темный проход от носа к корме, растопыренные пальцы уличных гераней на фоне неба. Дэниел сел и выглянул в иллюминатор напротив кровати.
Снаружи был зеленый мир: млечно-зеленый, подернутый перламутровым сиянием, словно Дэниел глядел на него сквозь воду. Тут и там возникали и гасли изумрудные всполохи; где-то далеко загорелась и тотчас погасла синяя точка, словно кто-то накрыл ладонью искрящийся голубой огонек. Дэниел был слишком потрясен, чтобы испытывать ужас или гадать, сон это или явь. Рядом спала Ларкин; прядь волос у самых ее губ дрожала от дыхания.
Он не знал, сколько часов разглядывал зыбкое мерцание зеленого мира за окном; волны воздуха, жара или иной непостижимой стихии поминутно захлестывали его, придавая ему все новые формы, как миллиарды лет тому назад неослабный ток воды и выбросы раскаленной жижи из мягкого сердца планеты создавали новый рельеф бессолнечного мира, лежавшего под милями и милями морских толщ. В какой-то миг Дэниел услышал голоса, похожие на электрический треск, но потом, взбурлив, они утихли. В другой раз прямо за окном что-то пронеслось – нечто размытое, похожее на огромное крыло или древесный сук, одетый пышной листвой.
Затем Дэниел, по-видимому, вновь уснул, потому что через некоторое время он резко пришел в себя – в ужасе, с замиранием сердца, – от крика, вернее, от протяжного низкого воя, за которым последовало три отрывистых гудка, напоминающих рев противотуманного горна.
Нет, то был не горн. Кричала сова – Дэниел никогда не слышал уханья совы, но узнал звук по фильмам. Он осмотрелся и увидел, что Ларкин сидит в кровати и широко распахнутыми от ужаса глазами смотрит в окно.
– Все хорошо, – сонно пробормотал он и попытался уложить Ларкин обратно в постель.
Член опять отвердел; Дэниел поцеловал Ларкин в шею. Ее кожа была соленой от пота.
– Это просто сова. Из зоосада улетела, наверное…
Не сумев побороть сон, он опять отключился – даже влечение не помогло. На третий раз он проснулся окончательно. Он был один в лодке на Риджентс-канале. Кто-то открыл окно. Ивовые листья были разбросаны по покрывалу и липли к стенам. Комнату наполнял серый промозглый свет. Дэниел, дрожа, прижал к себе одеяло и осмотрелся в поисках Ларкин.
– Ларкин? Ларкин, ты здесь?
Лишь свесив ноги с края кровати и встав на пол, Дэниел обнаружил, что весь пол усыпан желудями: одни были целые, другие раздавленные, с вывернутыми наружу сливочными внутренностями, третьи уже пустили корешки и зеленые пальчики побегов, топорщившиеся на холодном сквозняке, а над россыпью желудей витали несколько коричневых перьев в белую крапинку.
Изгнанный рождением на землю, я скитался по многим странам в поисках утраченного мира, в поисках существ, подобных мне.
Когда мой брат, Саймон, позвонил насчет картины, я был в городе – жил в Ист-Виллидже с Уной, актрисой и по совместительству фотомоделью, с которой познакомился во время создания декораций для лондонской постановки «Огней святого Эльма». У нас был вялотекущий роман, которому сообщали легкий надрыв ее метамфетаминовая зависимость и общий сумрак того долгого, похожего на затяжную осень года. Мне нравились наркоманки и алкоголички, я даже нарочно таких выбирал: сексуальных потребностей они почти не имели, что было как нельзя более кстати, поскольку таблетки напрочь отшибли мне либидо. Все сокровенные порывы души, все эмоции они приберегали для наркотиков; они не бросали косых взглядов на мой аптечный шкафчик и крайне редко посягали на его содержимое. Зимой Уна со мной порвала, но к марту, когда я вновь приехал в Штаты, она тоже вернулась в Нью-Йорк.
Мне заказали декорации к нью-йоркской постановке «Святого Эльма». Благодаря Реду я умел плотничать и, хотя рисовать больше не рисовал, из меня вышел вполне сносный театральный художник. Увы, с финансированием у театра оказалось туго, постановку отменили, а я остался без работы и без крыши над головой – тут стоит добавить, что не впервые.
Кое-какая халтура у меня все же была: я делал эскизы декораций для одного камерного театра, режиссер которого задумал покуситься на «Бурю», а ночью шел к Уне. Она снимала квартирку на Хьюстон-стрит и боялась оставаться одна, так что была даже рада моему обществу. Раз-другой мы с ней перепихнулись по старой памяти, но спустя несколько дней решили по возможности не показываться друг другу на глаза. Меня это вполне устраивало.
