Рэдборн перекатился на бок и застонал; Лермонт рывком поднял его на ноги.
– Берите! – Врач сунул ему в руки ворох из холщовых щупалец и китового уса: то была смирительная рубашка. – Зайдите сзади!
Рэдборн, пошатнувшись, сел на пол к старику, Лермонт тут же подскочил к нему со шприцем. Кэнделл замычал и попытался отбиться от врача, но тот уже вонзил иглу ему в руку. Рэдборн накинул смирительную рубаху на голову Кэнделла. Старик вяло отмахивался, словно от мошкары; похоже, его смирил один вид Лермонта.
– Кобус! – громко и четко произнес врач. – Кобус, сядьте в кресло, пожалуйста.
Старик встал и, пошатываясь, в ужасе уставился на Рэдборна.
– Кобус. Сядьте.
Кэнделл грузно рухнул в кресло. Рэдборн стал завязывать на нем рубаху, но Лермонт скомандовал:
– Не надо, Комсток.
Рэдборн не послушался.
– Я сказал, не надо. – Лермонт положил руку ему на плечо.
– Да вы, видно, тоже спятили?! – заорал Рэдборн. – Он едва меня не убил!
– Я вколол ему успокоительное. Не надо было оставлять вас с ним наедине…
– Конечно, не надо было, черт возьми! – Рэдборн отпихнул руку Лермонта и поморщился от резкой боли. – Господи, он мне руку сломал!
– Помогите уложить его на кровать. Потом займемся вами.
Рэдборн яростно выругался, но подчинился. Тело старика обмякло, он сидел с полуприкрытыми глазами и разинутым ртом; когда они попытались его поднять, он зарычал, потом тихо всхлипнул и позволил оттащить себя к железной койке в углу. Рэдборн отошел, потирая руку и глядя на Лермонта.
– Морфий?
– Уксусный ангидрид… тетраэтил морфин. Лошадиная доза, к малым Кэнделл поразительно невосприимчив. Теперь давайте займемся вашей рукой.
Кэнделл остался лежать на койке, неподвижно глядя в потолок. Доктор Лермонт запер за собой дверь, затем осторожно взял Рэдборна за руку и закатал ему рукав.
– Перелома нет, – заключил он после осмотра. – Небольшое растяжение, возможно. Если хотите, наложу шину.
– Нет. – Рэдборн сердито помотал головой. – Тогда я не смогу писать.
– И помогать мне.
– Да к черту вас! Могли бы и предупредить, на что он способен!
– Вы ведь говорили, что имеете опыт работы с душевнобольными, мистер Комсток. – Лермонт сунул ключи в карман. – Однако мне действительно не следовало оставлять вас с ним наедине. Я отвлекся, мисс Апстоун очень волновалась…
Он прижал руку ко лбу и поморщился.
– Понимаете теперь, что без подмоги мне не обойтись?
Рэдборн промолчал и посмотрел в зарешеченное окно на голый склон холма, ведущий к обрыву. Там стоял домик с белеными стенами, яркий и словно игрушечный в лучах внезапно проглянувшего солнца. Рэдборн представил мисс Апстоун, дымку ее рыжеватых волос и сияющие зеленые глаза; внезапно его одолело чувство утраты – острое, невыносимое, страшнее любой физической боли. Он опустил глаза.
– Ладно. Я готов у вас работать.
Больше он не сказал ни слова, не пошевелился, не поднял взгляда. Минуту спустя доктор произнес: «Вот и славно», и Рэдборн услышал его удаляющиеся шаги.
Он вспомнил все. Что в глазах у женщины был зеленый мир; что он лег с ней и губами исторг из нее крик; ночью за окном ухала сова. Что миропорядок и смысл обрели вкус; что у желания был цвет, а у пустоты – звук. Что на его коже остались царапины от когтей; что повсюду лежали лесные орехи. И что в каждом был целый мир. Что под ним была не земля, но вода. Что все его прежние представления о мире были ошибочными. Что этот мир, его мир, в котором были сталь, трава, бетон и хлеб, жужжащий мобильник, запекшаяся кровь, семя, сахар, – что этот мир оказался ложью, ширмой, завесой. Что он не знал ничего и познал все. Что это не его мир. Что он – не он. А она – не она. Не женщина.
И что она пропала. Пропала. Пропала.
