Собравшись в адмиральской, комиссия приняла план бомбардировки города. Он состоял в следующем: «Потёмкин» даёт три холостых выстрела, чтобы предупредить население, и два боевых по театру; затем депутация из трёх человек направляется в город и предъявляет требования об освобождении из тюрем всех политических заключённых, о разоружении войск и передаче арсеналов в руки рабочих. Если власти не исполнят этих требований, команда завтра же начнёт бомбардировку города. Если сегодня же восстанут солдаты, потёмкинцы завладеют городом и превратят его в базу восстания. Теперь предстояло получить согласие всей команды открыть огонь по городу. Раздался сигнал: «Всем наверх!»
Но команда в массе своей была ещё политически неопытна, и кондуктора искусно играли на её предрассудках.
Когда кто-нибудь из членов тройки брал слово, они кричали: «Долой «вольных!» Когда мы кончали свои речи, они заявляли: «Что же «вольные» одни говорят? Пусть наши скажут!»
Так и теперь. Когда общее собрание после моей речи дало согласие на бомбардировку, кондуктора и шептуны прибегли к своему обычному манёвру. Но команда была уже не та, что вчера. После сегодняшнего ночного пожара её не так просто было сбить с толку. В ответ на крики шептунов раздались многочисленные протесты.
— Это шкурники не согласны! Подпевалы драконов! Трусы!.. За борт их!
На кнехт вскочил, покручивая свои рыжие усы, машинист Шестидесятый. Шептуны и кондуктора боялись его. Пущенное им меткое словечко обнажало перед людьми их подленькие и грязные душонки. Шептуны мгновенно стихли.
— Ну, которые не согласны с нами, — начал он, — выходи вперёд, стань на кнехт и объясни толком, почему не согласен. Выложи всё открыто, честно. Может, и поспорим с тобой, а всё одно в честных людях будешь ходить. Выходи же смелей, не бойся. У нас свобода...
Никто не отозвался на это приглашение.
— Вот какие живут среди нас трусы и подлецы, — продолжал Шестидесятый, — прячутся за спинами и орут...
Вдруг он соскочил с кнехта, ринулся в толпу, сгрёб какого-то матроса и, вытащив его на середину круга, воскликнул:
— Вот, товарищи, этот кричал: «Долой «вольных»!» Он побоялся открыто сказать, так пусть ответит на один только вопрос. — Шестидесятый обратился к шептуну: — А ты что же, в матросском тельнике на свет божий выполз?
Дружный хохот команды заставил шептуна скрыться в рядах.
Карта «долой «вольных» была бита раз и навсегда. Но кондуктора немедленно выкинули новые лозунги: «Пусть офицеры скажут», «Почему офицеры молчат?»
Взоры всех обратились на Алексеева и мичмана Калюжного, стоявших в центре круга. Те невозмутимо молчали. Точно не о них шла речь. Точно их не было здесь.
— Да выходи же кто-нибудь! — раздались возмущённые голоса.
Но никто не брал слова. Обе стороны старались перекричать друг друга. Это была новая тактика, придуманная кондукторами, возможно, совместно с Алексеевым.
Положение спас Матюшенко.
— Не шумите, дайте мне сказать, — крикнул он. Мгновенно воцарилась тишина. Даже самые смелые шептуны смолкли: с Матюшенко шутить было опасно.
— Послушайте, братцы, что я вам скажу. Нас тут много социал-демократов. Мы все как один решили победить вместе с нашими братьями-рабочими либо умереть с ними. Для нас лучше смерть в бою, чем позорная петля. Мы пойдём сейчас к пушкам и пошлём царю наши снаряды. А вы, если не согласны с нами, накиньтесь на нас, вяжите нас и выдайте начальству. Оно встретит вас с музыкой, вас наградят медалями, вам дадут по целковому...
— Нет, нет!.. — прервали его речь сотни возгласов.
— Мы все за одно, — шумела команда.
— Так как же? Значит, согласны стрелять?
— Согласны! — кричали матросы.
— Может, кто не согласен, но голоса его не слышно? — продолжал неумолимый Матюшенко. — Так мы так сделаем: кто за то, чтобы стрелять, переходи направо, а кто против — налево.
Вся команда двинулась направо. Кондуктора были побеждены.
Прошло уже три часа, как почётный караул отчалил от броненосца. По нашим расчётам, тело Вакуленчука в это время опускали в могилу на одесском кладбище.
Команда выстроилась на шканцах. После торжественно скорбных звуков горна прогремели три холостых залпа — последний траурный салют в честь павшего героя.
Эти выстрелы должны были также предупредить мирных жителей о предстоящей бомбардировке.
Алексеев, сказавшись больным, ушёл в кают-компанию. В боевую рубку вошёл Филипп Мурзак.
