– Кость, я не хочу в заведение, – сказал Слава. – Давай на речку, на бережок.
– Точно! За однимя окупнёмся! Устами москвитёнка глаголет истина! – изрек Костыль. – Надо, тогда, рвать, пока баба моя не вернулась. Короче погнали. Я только переоденусь, как-никак в свет идем.
Переодевание заключалось в том, что Костыль одел точно такие же трико с лампасами, только без дырок на мотне.
Шли в так называемый центр села по когда-то асфальтированной, а сейчас раздербаненной бугристой дороге. Навстречу попалась груженая гужевая повозка, лошадь тащила в горку телегу с немереным количеством сена. На верхушке стога, – как только не свалится? – сидел старик в старой зеленоватой рубашке военного образца и белой летней кепке. «Мефодьич. Помнишь его?» – «Н-нет» – «Здравия желаю, Иван Мефодьевич» – «Здравствуйте, ребятишки». Следом проехал внедорожник «Мерседес», за рулем которого сидела крупная небритая рожа в темных очках. «А это что за морда?» – «Фермер Федоров, с Крутишки» – «Нормально фермеры у вас живут» – «Работает, че…». Потом их обогнал ревущий грузовик «ГАЗ -53», который остановился несколько впереди.
– Серега Журов, – почему-то поник Костыль. – Журик. Помнишь его?
– Помню, конечно.
– Вятич! Здорово! – поздоровался хмурый Журов, когда они поравнялись с грузовиком. Он выпрыгнул из кабины, протянул запястье для рукопожатия, пояснив. – Руки грязные.
– Здравствуй, Серёж, – вежливо сказал Костя.
– Пош-шел ты, – обрубил Серёга, не взглянув, и опять Славке.– Рад видеть. Чё приперся?
– Ты не меняешься, смотрю.
– У нас ничего не меняется, бляха. Это же деревня, – и с притворным ужасом. – Так тебя что? Выгнали? Из Москвы выгнали?! Вот бл-ляйштифт! Придется на работу брать, куда тебя девать? Осип-то опять на Камчатку уехал на заработки, придурок. Так что, будем дрова продавать? Гурыч по зиме со мной ездил в лес несколько раз, а тоже – юрист.
– Я – экономист.
– Один хрен. Алырники. Так что насчет дров?
– Спасибо, Серега. Но вряд ли. Я ненадолго, – отказался Славка. – А какие дрова? Июль-месяц.
– Добрый хозяин завсегда заранее заготовит. Значит, ненадолго.… Эх ты мышь канцелярская. Бумагомаралка. Хм. Кстати, у меня маралятина копченая лежит, зайди, возьми, угостишь там, – Серега махнул рукой в сторону, где, по его мнению, находится Москва. – А я думал, ты завязал с Москвой и в дауншифтинг вдарился. Идут такие двое – дауншифтер и даун. Гармонично, бляйштифт.
Костыль сделал непроницаемое лицо, а Славка, отводя удар, спросил:
– Что за бляйштифт?
– Карандаш по-немецки. Глебка большой у меня уже, всё схватывает. Я маты всякими словами и заменяю. Зачем ему знать раньше времени? Вот в садик пойдет, там научат. А вы что? Гуливанить?
– Ага. На речке посидим, подтягивайся.
– На речке. Вы осторожнее. Мы на речке вчера гадюку убили. Считай, семь грехов амнистированы.
– Тебе, чтоб грехи снять, надо не гадюку, питона убить, – высказался насупившийся Костыль.
– Слышь ты! Питон! Кавер – версия человека! Как ты ним общаешься, Славян? Ну ичто? Где пойдете? Куда сидеть? Где клёны? Ну еслиф чё, подскачу. А щас дел до буя.
– Знаешь в чем прикол? – сказал Славка, когда Журик уехал на фыркающем ГАЗе. – Я раз сидел в одном ресторане, а за соседним столиком – семья. И ребёнок у них, ну лет девять – десять. И он говорит что-то, и тут проскальзывает вот это «еслиф чё». Меня как чем-то родным приятным накрыло. Потом еще раз «еслиф чё». Я подошел, спрашиваю, типа, вы откуда будете, говор такой знакомый. И точно – с Алтая.
– Диалект. Вот правильно говорить плотИна. С ударением на «И». А у нас говорят плотинА.
– А чего Журик на тебя закусыватся?
– Да там это, – Костыль говорил без охоты. – В субботу картошку окучивали. Я, Журик, Васька Никитин. Чтоб не скучно. Сначала у меня пропололи, потом – у Васьки, последний огород – журиковский. Ну, значит, у него и в баню идти. Спички дёрнули, мне топить. Ну и загорелась она. Баня в смысле. Там немножко только обгорело внутрях, но Серега злится, конечно. Еще дней пять злиться будет. Я б тоже злился. Ну, пришли.
***
Центр села Гордеево представлял собой круглую площадь, где, если смотреть по часовой стрелке располагались два магазина, почта, маленький магазинчик, зеленоватое отделение Сбера, пустырь с полынью и крапивой, большой магазин, сельсовет, колода бетонных плит, салон сотовой связи, маленький базарчик, где на грубо сколоченных прилавках разложены промасленные запчасти, мед, овощи, нижнее белье, березовые веники для тела и души и просто веники для мусора и пыли.
– Айда, семечек купим, – сказал Костыль, поворачивая вправо. – А вон и Сысой. Сысу помнишь?
– Да что ты всё спрашиваешь?! Всех я помню.
Подойдя ближе, друзья услышали, как бабулька, торгующая тыквенными семечками, жаловалась Сане Сысоеву:
– И ведь возит и возит! И чуть ли не под окна мне!! Говорю, что возил бы на свалку, а он отмахивается только.
