В одном из наших регулярных телефонных разговоров я говорю Джереми, что все выглядит так, будто невидимый рефери вдруг дунул в свисток, крикнул: «ЗАМЕНА!» — и старая летняя команда похромала прочь со стадиона, а на ее место выскочила свежая, дикая, ветреная команда осени с энергичными молодыми игроками. Это так не похоже на Флориду. И на Калифорнию.
Потом придет зима, и наступит Рождество, а потом я уеду. Осталось меньше двух месяцев. Моя родня уже поговаривает о том, как будет здорово, когда мы опять соберемся все вместе, и будет первое Рождество Амелии, чулки с подарками, праздничная индейка и множество светящихся украшений, которые моя мама развешивает повсюду, считая, что это очень весело.
Джереми говорит, что будет просто замечательно наконец-то отметить Рождество большой семьей, а не сидеть, как обычно, весь праздник вдвоем с матерью. Моя мама уже пригласила их обоих. На самом деле, он уже водил обеих мам позавтракать вместе на выходных и думает, что, когда они сидят вдвоем и любезно разговаривают о нас, это выглядит очень мило. Я не могу себе такого представить.
— О нас, — говорит Джереми, и все мои нервные окончания скукоживаются от чувства вины, когда я слышу эти слова. Потом он говорит: — Знаешь, может быть, тебе пора связаться с агентом по продаже недвижимости, чтобы, когда придет время продавать дом, все уже было на мази. — Он говорит: — Я так по тебе скучаю, что, когда ты выйдешь из самолета, еле сдержусь, чтобы не схватить тебя и не уволочь куда-нибудь.
— Э-э, — мямлю я.
В один из дней я просыпаюсь оттого, что все здание гремит и лязгает, а потом начинает дрожать, как будто пришли гунны и набросились на дом с ломами. Ноа уже встал и принимает душ. Источник всех этих беспорядков, кажется, находится в цокольном этаже, поэтому я хватаю телефон и набираю:
Чтобы очухаться от этого, мне нужно некоторое время. Придя в себя, я набираю:
Через несколько дней, когда я на работе, в «Наши корешки» приходит старичок. Он выглядит как человек, которому адски нужно спросить о чем-то важном, поэтому я интересуюсь, могу ли чем-то помочь ему.
— Нет, — говорит он и украдкой озирается по сторонам, будто уверен, что я прячу что-то от него в ветвях пальмы.
Тогда я оставляю его наедине с его мыслями. Он бредет к холодильнику и стоит, руки в карманы, глядя на тугие маленькие розочки, потом идет дальше, посмотреть на пушистые зеленые веночки, а потом его взгляд внезапно устремляется на меня.
Я быстро опускаю глаза к прилавку.
Он откашливается, и я улыбаюсь ему. Наши глаза встречаются.
— Боюсь, я пока не готов, — заявляет он внезапно.
И ни с того ни с сего уходит из магазина.
Будь я другим человеком — скажем, Бликс, — возможно, я ринулась бы за дверь и окликнула его. Возможно, я сказала бы: «Но, сэр, все ведь всегда о себе так думают, что я, мол, пока не готов. По вашему виду ясно, что вы сию минуту созреете».
Но я — это я. Марни Макгроу. Поэтому старичок удаляется прочь по улице.
