— Хорошо. — Он вытягивает ноги, хрустит костяшками. — Ну, Ноа явился перед самой ее смертью. Мы все заботились о ней — ну, понимаете, все ее люди. Приходили, составляли ей компанию, готовили еду, прибирали, все такое. По большей части просто сидели и разговаривали с ней. А он приехал как-то, не имея представления о том, что тут творится, даже не зная, что она больна, а тем более, что умирает. И, конечно, был шокирован. Мы все старались его поддержать, тяжело ведь смотреть, как умирает тот, кого ты любишь, но нам быстро стало неловко, потому что он беспрерывно уговаривал Бликс поехать в больницу. Он считал, что ей нужно сделать операцию. Начать химиотерапию или еще какое-то лечение. Мы не оставляли попыток поговорить с ним, объяснить, что для всего этого уже слишком поздно и что мы стараемся облегчить ей переход, но он этого не понимал. Продолжал твердить, что нужно вызвать профессионалов, потому что только они знают, как правильно заботиться об умирающих.
— Ох, Патрик! Как она все это вынесла? Что делала?
— То-то и оно, она же вся в этом. Суть Бликс в том, чтобы всегда пытаться найти выход. Полюбить то, что есть. Она грустила, но, думаю, под конец решила, что сможет помочь Ноа при помощи любви. Она хотела наполнить его любовью. Так, как она делала всегда, вы же знаете, как это бывало.
Стало тихо. Рой забирается ко мне на колени, и я глажу его. Патрик смотрит на нас с серьезным выражением лица.
— В самый последний день Ноа был в панике от мысли, что она умрет у него на глазах, и мне это понятно. Страшно смотреть, как кто-то умирает. Но Бликс все так и спланировала, она хотела умереть дома, в тишине и покое, а он стремился подключить медицинские структуры. Поэтому Лола забрала его к себе чем-то там накормить, просто чтобы увести на какое-то время. И… в общем, я сидел с Бликс, пока ее дыхание становилась все реже и реже, и держал ее за руку. Сказал, что буду с ней сколько нужно, путь не спешит и уходит, только когда будет готова. И… ну, вот и все.
— О-о, Патрик.
Меня отчаянно тянет встать, подойти к Патрику и обнять его — вся атмосфера этого требует — но я осторожничаю. Атмосфера атмосферой, да только Патрик не приветствует внимание такого рода. Вместо этого он встает и направляется с нашими тарелками к раковине.
Я наклоняюсь и скармливаю Рою последний кусочек курятины, он соскакивает с моих коленей и ест угощение на полу.
— Мои поздравления, теперь вы лучший друг Роя, — говорит Патрик. Он берет кота, и тот трется головой о его подбородок, как раз там, где кожа натянута особенно туго.
Может, оттого, что я, вероятно, подшофе, а может, потому, что Бликс находится сию минуту с нами в этой комнате, мне в голову внезапно приходит замечательная идея. У меня такое чувство, что это вообще лучшая идея за всю историю человечества, и я встаю, чтобы как можно эффектнее о ней сообщить.
— А что, если… что, если я закачу большую вечеринку с угощением? Например… ну не знаю, на День благодарения? Устрою наверху праздничный ужин и приглашу всех, кто любил Бликс, и мы все воздадим должное ее жизни. Я так с ней попрощаюсь. И поблагодарю. Сразу и то и другое.
Патрик улыбается.
— Ого, — говорит он, — только посмотрите, как вы загорелись. План грандиозный.
— Вы придете?
— Ну… нет. Но я думаю, что это правильная идея. Вы здорово придумали.
— Патрик!
Он наклоняется ко мне через стол и говорит хриплым голосом:
— Посмотрите на меня, Марни. На мое лицо. Вы и Бликс… вы единственные люди, которых я пустил в свою жизнь. Вы до сих пор этого не поняли? Единственные люди, которые целенаправленно меня навещают. Я пришлю вам печенья и тыквенных пирожков и буду поддерживать ваше мероприятие отсюда. Но сам на него не приду. Тут вступает в силу фактор уродства.
— Да вы настолько неуродливый человек, насколько это вообще возможно, — протестую я. — Вы сияющий.
— Моя толерантность к сочувственным замечаниям достигла критического предела, — изрекает он. — Так что, думаю, пора объявлять посиделки закрытыми.
Я произношу: «Патрик», — потом смотрю на него и складываю определенным образом губы, потом одариваю его самым что ни на есть выразительным взглядом и закатываю глаза, а потом говорю:
— Патрик, и вы, и я, оба мы знаем…
А потом я просто ухожу, потому что смысла во всем этом нет. Сердце Патрика закрыто для подобных вещей, и он продемонстрировал мне это всеми доступными ему способами.
— Боюсь, тебе не понравится здешний конец ноября, — говорит Сэмми. Он ждет у меня на кухне, когда отец приедет забрать его на выходные. — Не знаю, поняла ты это или нет, но в ноябре здесь у всех начинают болеть зубы.
— Неужели! — удивляюсь я. — Я слышала о том, что облетят листья и, возможно, пойдет снег, но про зубы ничего не знала.
