Удивительно, но факт: в это время разочарованный июльскими неудачами тыл боялся, что русские понесут новое тяжелое поражение, что станет началом нового отступления вглубь империи. Бывший премьер-министр граф В. Н. Коковцов вспоминал, что в конце лета «все опасались новых неудач на фронте, говорили открыто о возможности захвата Петрограда и необходимости заблаговременной эвакуации его…»[459]. Как можно говорить такое после побед Юго-Западного фронта?
Иными словами, в тылу предпочитали вести подрывные разговоры о внутреннем положении страны и государственной власти, а не работать, скрепя зубы, на войну. В Ставке же, напротив, рассчитывали на дальнейшее успешное продвижение. Приказ наштаверха от 29 августа напоминал войскам, что они освобождают свою землю: «По мере постепенного очищения от неприятеля геройскими усилиями нашей армии местностей, захваченных в минувшем году противником, войска вступают в край, где население наше испытало на себе все тяготы германского и австрийского владычества… Своим заботливым отношением к населению и его имуществу, которое осталось у него после ухода неприятеля, можно легко заставить его забыть о тяжелом времени, им пережитом»[460].
Втянувшись в сражение за укрепленные полосы, русские растянулись и подставили свои фланги, которые теперь нечем было обеспечить: передача Особой и 3-й армий в состав Западного фронта означала, что больших резервов на Юго-Западном фронте опять не будет. Притом снабжение Особой армии возлагалось на Юго-Западный фронт. Алексеев телеграфировал Гурко, что «наряды, сделанные уже органами одного фронта по отношению войск, переданных затем по оперативным соображениям на другой фронт, не отменяются, а обязательно выполняются, ибо внезапная отмена ложится всей тяжестью на войска, на что довольствующие органы фронтов совершенно не желают обращать внимания»[461].
Комкор-8 А. И. Деникин вспоминал: «К осени, после прибытия больших немецких подкреплений, установилось какое-то равновесие. Армия атаковала в общем направлении от Луцка на Львов – у Затурцы, Шельвова, Корытницы, вводила в бой большое число орудий и крупные силы, несла неизменно очень тяжелые потери и не могла побороть сопротивления врага. Было очевидно, что здесь играют роль не столько недочеты управления и морального состояния войск, сколько то обстоятельство, что наступил предел человеческой возможности. Фронт, перенасыщенный смертоносной техникой и огромным количество живой силы, стал окончательно непреодолимым и для нас, и для немцев. Нужно было бросить его и приступить, не теряя времени, к новой операции, начав переброску сил на новое направление… В начале [сентября] еще как-то верилось в возможность успеха. Но скоро не только среди офицеров, но и в солдатской массе зародилось сомнение в целесообразности наших жертв…»[462]
И лишь теперь войска 7-й и 11-й армий должны были совместными действиями наступать на Львов. Но что это мероприятие могло дать в условиях, когда австрийские армии стали чуть ли не наполовину состоять из германских войск, а львовское направление вообще защищала Южная германская армия Ботмера? Вдобавок немцы поспешили укрепиться так, словно бы они находились во Франции, где искусство полевой искусственной фортификации достигло своего совершенства.
Начало месяца ознаменовалось и очередной «бойней» для гвардии. С 3 сентября, в течение недели, русские наступали по всему фронту, и везде были отражены. В. В. Вишневский вспоминает о боях под Свинюхами следующим образом: «Истребление гвардии! Атаки 3 и 7 сентября! Никакой артиллерийской подготовки не было. Перед нами густые ряды немецких проволочных заграждений, сквозь которые немыслимо пройти. На проволоке повисли сотни трупов егерей. Под ураганным орудийным и пулеметным огнем мы несколько раз выходили из окопов и с криком „ура“ бросались на проволоку. Падали убитые и раненые. Утопая в жидкой осенней грязи… Более жестокой, более бессмысленной битвы я не видел ни до, ни после боев у Свинюх. Что может быть ужаснее армии без руководства!»[463]
В итоге 13 сентября командир 1-го гвардейского корпуса великий князь Павел Александрович был назначен инспектором войск гвардии, а сменил его ранее командовавший 2-й гвардейской пехотной дивизией потомственный гвардеец (35 лет службы в гвардии) П. П. Потоцкий. В начале августа Потоцкий был назначен на комкора-25. Приказ великого князя Павла Александровича от 9 августа характеризовал однополчанина: «Всегда бодрый и спокойный, требовательный, но справедливый и отзывчивый к подчиненным, знающий дорогу к сердцу офицера и солдата, он умел вовремя появиться среди войск, вовремя сказать ободряющее слово. В лице генерал-лейтенанта Потоцкого гвардия теряет преданного и любящего сына, я лишаюсь опытного боевого помощника, а 2-я гвардейская пехотная дивизия – родного отца – начальника, умевшего управлять не только умом, но и сердцем»[464]. Теперь П. П. Потоцкий вернулся обратно в гвардию с повышением, заменив великого князя.
