Хотя бы в одном у нас полный консенсус. Когда дело касается Софии, мы не смешиваем это с дерьмом наших с Ариной недопониманий.
Сняв гарнитуру, бесшумно покидаю конференц-зал и в пустом прохладном коридоре набираю Арину.
Она не отвечает. Я звоню трижды, после чего проваливаюсь в мессенджер, читая два последних сообщения.
Меряю шагами коридор, блуждая взглядом по пустым однотонным стенам.
Волнение разъедает мое терпение.
Одной маленькой девочке на другом конце земного шара плохо, и это прошибает меня до пота. Я просто, мать вашу, не могу быть рациональным, когда дело касается Софи или Арины. Они моя семья.
Спустя пару минут Арина перезванивает сама.
– Привет, мы тебя не отвлекаем? – спрашивает она очень вежливым голосом.
Ее голос, твою мать, как бальзам на душу, потому что я уже скучаю. Понимание того, что теперь я хочу возвращаться в Москву как к себе домой, ослепляющее, но дело не в городе. Дело в том, что теперь мне есть что терять.
– Нет, мы почти закончили.
– Кое-кто хочет с тобой поговорить. Говори… он слушает…
– Привет, папа… – голос дочери в трубке тонкий и тихий, но мне достаточно децибел, чтобы расслышать каждое слово.
Это впервые. Она назвала меня так в первый раз.
Откашлявшись в кулак, хриплю в трубку:
– Привет, зайка…
Блять.
Горло сдавливает спазм. Я, кажется, еще не чувствовал себя отцом реальнее, чем в эту секунду.
– Ты когда приедешь? Я заболела… мне сделали укол, и я плакала…
– Хочешь, чтобы я приехал?
– Угу… Мама тоже плакала. Мы тебя ждем, да, мама?
Я не слышу ответ Арины, хотя превращаюсь в слух и просто жажду услышать ее ответ.
– Привезти тебе… зайчика?
– Не знаю… – вздыхает она устало и громко зевает.
– Хорошо, я решу сам, – несмотря на улыбку, голос меня подводит. – Можешь дать маме трубку?
– Спасибо, – киваю девушке-флористу.
Два розовых букета в моих руках резко контрастируют с осенней московской действительностью, когда выхожу из магазина, забросив на плечо дорожную сумку.
Перелеты последних недель слегка меня доканали. Время суток могу прочувствовать, только посмотрев на часы; чтобы заснуть в новом часовом поясе придется выпить две таблетки снотворного.
Голова гудит.
Только десять вечера.
Знакомый район подсвечен фонарями. В квартире Моцарта я был пару раз, и, без преувеличения, один из этих визитов навсегда останется для нас судьбоносным. В результате него появилась София.
Когда я переступил порог этой многоэтажки в последний раз, мы расстались на пять лет. Это была моя инициатива. Сейчас уходить отсюда мне не хочется, меня заебало быть где угодно, только не с ними рядом.
Арина впускает меня в дом, сказав в домофон тихое: «Заходи».
Все знакомо. И лифт, и лестничные клетки. У стены возле нужной мне квартиры припаркован розовый самокат. Боясь разбудить его владелицу, просто стучу в дверь, вместо того чтобы воспользоваться звонком.
Дверь открывается почти сразу.
Глаза женщины, к которой я как ошпаренный мчался из другой части света, смотрят в мои с выражением пристального сверлящего внимания.
Почти четыре дня назад мы расстались в состоянии холодной войны. Несмотря на охуительный секс, я был зол, она тоже.
Я не хочу с ней воевать, я приехал не для этого, но, глядя на нее, подозреваю, что мои намерения ей до лампочки.
На ней черные шелковые пижамные штаны и комплектом рубашка с длинными рукавами. Несколько пуговиц сверху расстегнуты. В манящей ложбинке между ее грудей я вижу золотой блеск цепочки с оливковыми листьями.
Если это сигнал, я буду, твою мать, признателен.
На ее щеке виднеется след от подушки, но глаза у нее ясные, и сейчас они смотрят на цветы в моих руках.
– Впустишь? – спрашиваю.
– Если нет, ты просто на коврике уснешь? – отмечает она мой вымотанный вид.
– Скорее всего.
Метнув в мое лицо колючий взгляд, прохладно интересуется:
– Это твой белый флаг?
– Это мои извинения. Я не люблю на тебя орать. Предпочитаю вообще никогда этого не делать.
Сверкнув глазами, Арина испытывает мое терпение еще пару секунд, после чего сообщает:
– У меня Кристина спит на диване.
– Я ненадолго. Хотел тебя увидеть, посмотреть на Софи и оставить ей подарок.
Ее бунтующий взгляд от меня прячется. Она толкает дверь и отходит в сторону, пропуская меня внутрь своей квартиры. Пахнет ее духами и домом.
Прикрыв глаза, наполняю этим запахом легкие.
Впервые за много лет это ощущение настигает меня и почти сбивает с ног. Как и понимание того, что лицо моей дочери больше не выворачивает наизнанку мою грудь. На пороге этой квартиры я осознаю, что про тупую боль, которая двадцать лет не давала мне покоя, не вспоминал уже… да черт его знает. Долгое время. Она просто откатилась на второй план моей жизни.
