Трамвай медленно оставлял позади нарядные столичные дома и вскоре уже стучал колесами по проспекту Уллёи с его серыми потрепанными доходными домами. Гордон выглянул в левое окно и взглянул на здание анатомического театра, далее проехал мимо сада Орци, вдалеке уже показались обветшалые лачуги трущоб.
Гордон вышел из трамвая на проспекте Эчери, сделал глубокий вдох и двинулся по грязной грунтовой дороге в сторону домов, если вообще можно было назвать домами бывшие бараки полевых госпиталей, перестроенные под жилые сооружения. Чем дальше он шел, тем больше дорога размывалась грязью. У многих домов были самановые пристройки, некоторые возводили дополнительное крыло из кирпича, в результате чего весь участок трущоб напоминал таинственный лабиринт. Вскоре Гордон уже перестал понимать, где он шел – по улице или по закоулку между домами. Воздух был пропитан удушливым дымом – многие топили дома одеждой и обувью. Немногим хватало на дрова. Это зловоние перебивало запах нищеты, но от этого зрелища некуда было деться. Чумазые дети играли в грязи; говорили, орали друг на друга на таком диалекте, который Гордон едва мог понять. Они даже не пытались попрошайничать, просто с криками гонялись друг за другом, в большинстве своем босиком. Кое-где в домах мерцал свет масляных ламп, остальные окна погрузились во мрак. У одной лачуги пара пожилых крестьян тащила со двора в дом валежник, который, вероятно, они собрали в городском парке Неплигет. Очевидно, они сделали все возможное, чтобы их хозяйство выглядело более-менее обжитым. Результат был одновременно плачевным и трогательным. По залатанной крыше прямо в дом стекала вода, на окнах висел тюль, а под ним стоял увядший цветок в треснувшем горшке. Одежда на стариках была на удивление чистой. Гордон подошел поближе и окликнул их:
– Добрый день!
Старик медленно вытянулся:
– Добрый день!
– Не подскажете, где я могу найти Пойву?
– Кого? – переспросил старик.
– Пойву.
– Эржике, – старик пихнул жену рукой, – вон там господин какого-то Пойву ищет.
– Таких не знаем, – ответила старуха с морщинистым лицом и платком на голове.
Гордон описал внешность Пойвы, на что женщина перекрестилась и посмотрела на небо.
– Вы его ищете? Этого бандита с переломанным носом?
– Да, его.
Старуха посеменила к дороге и показала Гордону, куда надо идти. Названия улиц и номера домов ему ни о чем не говорили. Он поблагодарил за подробную информацию и пошел. По пути старался не увязать в грязи по щиколотку. Он быстро нашел нужную лачугу. На окнах, выходящих на улицу, висели полусгнившие ставни, украшенные резьбой в форме тюльпанов, возле дома стоял саманный свинарник. Двое детей лет десяти играли в грязи с колесом от велосипеда. Катить его они не могли, но и без того прекрасно развлекались. Гордон не очень понял сути игры.
– Пойва дома? – спросил он одного из детей.
Ребенок не ответил, вместо этого он с визгом влетел в дом. Через пару мгновений появился сам Пойва, как видно с похмелья. Штаны у него сползли, торс был голым. Когда-то он, вероятно, был крепким мужчиной, но сейчас мышцы ослабли, кожа отвисла. И тем не менее именно благодаря своему до абсурда искривленному носу он производил впечатление человека жуткого, но требующего к себе уважения.
– Где-то я вас уже видел, – бросил он Гордону.
– Есть у меня одно предложение, – сказал тот в ответ.
– А деньги в придачу?
Гордон кивнул. Пойва еще какое-то время стоял и смотрел. Действительно, лицо Гордона было ему знакомо, но он никак не мог вспомнить, где он его видел.
– Подождите здесь, – сказал он наконец и зашел в лачугу.
Через пару мгновений раздался визг, затем плач, и на пороге появилась женщина лет сорока.
– Пожалуйста, не разговаривайте с ним, из этого никогда ничего хорошего не выходит, – умоляла она Гордона.
Тогда Пойва схватил ее сзади, развернул к себе, влепил пощечину – женщина упала на колени. Мужчина толкнул ее ногой в спину, и она приземлилась в грязь.
– Какое тебе дело до того, с кем я говорю? – бросил он ей и махнул Гордону: – Заходите.
Дом был пропитан тошнотворным запахом, на плите что-то булькало, а в углу лежала промокшая собака. На кухонном столе стоял таз с трещиной, в который капала вода с крыши, а рядом горела масляная лампа. Пойва рухнул на стул, сунул в рот сигарету и пинком подтолкнул Гордону другой стул.
– Сколько? – спросил он.
– Вы даже не знаете, о чем речь, – ответил Гордон.
– Вы явно не садовника пришли искать, – произнес Пойва и несколько секунд пристально изучал лицо Гордона, вдруг вспомнит, но в конце концов, сдавшись, бросил это дело.
– Двадцать. – Гордон выложил на стол две бумажки по десять пенгё.
Пойва жадно к ним потянулся, зажал банкноты в кулаке и заорал:
– Женщина!
Та осторожно выглянула из-за двери.
– Мать твою, возьми деньги, сходи купи масла и чего-нибудь пожрать, потому что это даже собака жрать не будет. – Он ударил плиту ногой.
Подозрительная густая жидкость прыснула на ногу. Женщина вздрогнула, но подошла ближе, взяла протянутые ей десять пенгё и убралась восвояси.
– А теперь говорите, что вам надо, – плюнул Пойва.
