Выше меня, хоть и не намного, широкоплечий, с сильными руками и крепкими ногами. Видно, что сильный, привыкший к физическому труду сызмальства.
Всегда одет в чистое, свежее, выглаженное.
Вечерами читал книги, мог рассказать о многом, от истории или архитектуры, до рыбалки и охоты. Телевизор не смотрел, но, по слухам, детям своим в просмотре некоторых мультфильмов и передач о животных не отказывал.
Вежливый, спокойный, богобоязненный. В буйном нраве, употреблении алкоголя и прочих грехах не замечен. Жене покойной не изменял. Вообще, имя его не звучало в паре с любым женским.
Рано женился, овдовел, год носил траур, на женщин открыто не смотрел. Может и был за душой грех, за пределами села и общины, никто не святой, но никому о том неведомо.
Жить с таким, да радоваться.
А мне тошно становилось при одной мысли, что этот, в общем-то приятный мужчина, не сказавший мне слова плохого, мой будущий муж.
Всё в нём отталкивало, всё бесило, нервировало. Заставляло сжиматься внутри, отчаянно протестовать.
В голове всплывал совсем другой образ, который я должна была забыть. Вычеркнуть из памяти. Выжечь из собственного сердца. Вырвать с мясом и кровью.
Высокий, со спортивным, гибким, сильным телом. Тёмно-русый, с вечно торчащими в творческом беспорядке волосами. С хитрым прищуром карих глаз под чёрными ресницами и широкой, обаятельной улыбкой, по шкале от одного до десяти — на всю тысячу.
Совсем не спокойный, не степенный. Скорее уж буйный, если что-то шло не по его плану, хотению и велению. Тмпераментный, прямолинейный, взрывной, с душой такой же широкой, как улыбка. И точно не богобоязненный.
А ещё насквозь лживый, лицемерный, пропитанный сомнительной моралью. С двойным дном.
Встречался со мной, когда у самого девушка беременная.
Да, он ничего не обещал мне, в любви не признавался, в верности не клялся, но Яне ведь признавался, клялся, обещал. Иначе бы она не носила под сердцем его ребёнка…
От понимания собственной наивности, глупости, доверчивости, от того, что я настолько легко поверила в то, что мне даже не озвучивали, становилось по-настоящему тошно.
Мучительно больно, будто меня заживо сжигали, подбрасывая в огонь поленья-воспоминания.
Вот я подлетаю к Олегу после полёта на самолёте. Он подхватывает и целует меня. Впервые.
Вот мы сидим в кафе, он скармливает мне суши своими палочками, подносит фужер с шампанским к моим губам и заказывает кальян, не принимая возражений.
Вот мы танцуем недалеко от беседки под Масаna. От озёрной прохлады меня спасают тёплые мужские объятия.
Вот в утреннем мареве, просачивающимся сквозь плотно зашторенные окна, слышу полушутливые, полусерьёзные слова: «Предупреждать нужно о девственности, Маська. Я, честное слово, подумать не мог… Не учил тебя папа говорить о таком?»
Знал бы он, чему меня учил папа…
Митрофан ещё этот!
Отбросила мысли об Олеге. Затолкнула подальше эмоции, на самое-самое дно души, туда, где непроглядная мгла.
Окинула взглядом кухню в поисках нужной крупы для каши. Безумно хотелось мяса, рыбы, эклеров с кремом хотелось, но впереди ещё несколько дней поста, значит, «щи да каша пища наша».
Постные.
Зашла в кладовку, нашла нужный пятикилограммовый мешок на верхней полке, оглянулась в поисках приставной лестницы. Не нашла.
— Помочь? — услышала за спиной Митрофана, вздрогнула.
— Помоги... те, — пискнула в ответ.
Он подошёл вплотную, чуть присел, опуская взгляд на мои оголённые ноги — подол юбки доходил до середины икр. Подхватил под колени, подбросил выше, прижимая через ткань, поднёс к нужному стеллажу.
Я рванула на себя мешок, завозилась, ожидая, что Митрофан опустит меня, но он продолжал держать.
Обхватил одной рукой бёдра через слой тонкой вискозы. Вторую держал на моей икре, водил большим пальцем по коже, движением говорящим, что за обликом вежливого, богобоязненного человека кроется мужчина из плоти и крови со своими желаниями и страстями.
Мужчина, которого я не хотела всеми фибрами души, во всех смыслах, но которого должна научиться любить.
Господи, сотвори чудо! Если именно этот человек моя судьба, если мне суждено выйти за него, жить с ним, рожать детей, сделай глаза его карими, улыбку беспардонно обезоруживающей, влюбляющей в себя с первого взгляда и навсегда.
Не так много я прошу… Всего лишь Олега во плоти!
— Отпусти… те, — прохрипела я.
Митрофан, наконец, опустил меня. Предварительно перевернул к себе лицом, провёл широкой ладонью по моей спине до поясницы, ниже не стал.
Убрал руки, отошёл на пару шагов, спешно отвернулся, разглядывая полки, заставленные продуктами.
Я сразу выскочила из кладовой.
Предпочла бы убежать не только из тесного помещения, но и из отцовского дома. Навсегда. На веки вечные. Но всё, что могла — перевести дыхание и начать готовить кашу.
Сквозь чуть разошедшиеся шторы наблюдала, как на заднем дворе продолжал колоть дрова Фокий. Вскоре к нему присоединился Василий, приехавший к родителям вместе с женой на сносях и сынишкой, которому и полутора лет не исполнилось.
