Но я обязательно смогу. Справлюсь ради Гели.
Поднялись на второй этаж. С одной стороны четыре двери, с другой — залитый светом из окон холл. Журнальный столик со стопками детских книг, которые явно не лежали без дела, большой клик-кляк диван, телевизор на стене. Выходит, не врали люди, разрешает Митрофан детям смотреть телевизор. В торце, между окон, одностворчатый шкаф, рядом ухоженный фикус в высоком горшке.
— Детская, — показал одну из комнат Митрофан.
Две небольшие кровати, по струнке заправленные, вдоль противоположных стен. Шкафы, стеллажи с аккуратно расставленными игрушками, книгами, в одном из углов рядком стоящие машинки, два письменных стола.
— Отселять Василису пора, — повёл плечом хозяин дома. — Вовчик подрастёт, сюда переведу, будет с Ромой. А может, переедем всем гуртом, — с улыбкой продолжил он.
В другие комнаты меня не пригласили, скорей всего они пустовали, кроме одной — спальни, но видеть я её не хотела, это ещё хуже, чем вышитые прихватки на кухне. Интимнее, болезненнее.
Прошла по холлу, выглянула в окно, обернулась на Митрофана, оглядела его с ног до головы.
Совершенно мирской, в однотонной футболке и тёмных джинсах, только короткая борода выбивалась из образа, хотя сейчас этим аксессуаром никого не удивишь. Каждый второй постоянный посетитель барбершопов, потребитель геля для бороды.
Дверь дальней комнаты открылась сама собой, заставляя вздрогнуть всем телом.
В оцепенении я наблюдала, как отходящее белое полотно постепенно открывало вид на двуспальную кровать, укрытую покрывалом, с высоким изголовьем, две тумбочки по бокам, передвижной надкроватный стол, стоящий вдоль стены, как давно не нужный аксессуар, узкую тахту напротив кровати, детскую кроватку и пеленальный комод.
И, естественно, образа в правом углу.
Не знаю почему, я не могла оторвать взгляда от открывшейся картины, что манила к себе и отталкивала одновременно.
— Она не здесь умерла, — ровным голосом сказал Митрофан. — В онкологическом центре. Осуждаешь меня?
— За что? — посмотрела я на говорящего.
— Люди говорят, я жену убил, лечиться надо было, а не рожать. Ещё говорят, если бы не забеременела — не заболела.
— Беременность не провоцирует появление рака и не ускоряет рост опухоли, если это не меланома. Нам в колледже рассказывали. Раньше, действительно, считалось, что аборт — единственный выход. Современные исследования иначе смотря на этот вопрос. Онкологи совместно с акушерами могут подобрать эффективное лечение для будущей матери, не навредив плоду…
— Где они, те исследования, а где мы, — горько проговорил Митрофан. — Нам прямо сказали: или аборт, или смерть.
— Вы выбрали смерть?
Не удивительно. Аборт — грех великий, не искупаемый. Убийство. Такое никакими молитвами не замолишь, не спасёшься.
— Рак при постановке на учёт по беременности нашли. Она выбрала смерть, я — аборт, — отрезал Митрофан. — До сих пор со мной родня жены не здоровается, на другую сторону улицы переходят при встрече. Вслед плюют за то, что ходил к ним, просил уговорить на аборт. Зачем мне ребёнок такой ценой? Оказалось, я больше вечной жизни жену любил, не знал, пока не заболела. Нас познакомили молодыми совсем, как Сашу вашу с Егором. Поженились, прижились как-то, пообтесались, полюбили. И вот… — развёл он руками. — Ушла, я остался с тремя ребятишками и роднёй, плюющей вслед, за то, что спасти хотел. Чтобы жила, детей своих сама растила, хотел.
— Это её выбор, — промямлила я дежурную фразу, внутри соглашаясь с доводами Митрофана.
Мой отец бы не понял, у тёти Тони сомнений бы не возникло в подобной ситуации, я же думала иначе.
— Я думал — это из-за веры, уйти хотел из общины, отвернуться от церкви, её уговаривал, — тяжело выдохнул он. — В онкологии, когда лежали, в последние дни уже, две такие же пациентки были. Обе неверующие. Одна почти сразу ушла, тихо, ребёнок остался с родителями, поднимут или нет неизвестно — старые уже. Вторая следом за… — имя жены он не назвал, хоть я и знала его — Мария. — Недавно узнал, что родители покойной от младенца отказались, муж после смерти жены не выдержал, сдал в детский дом. Хотел было забрать мальчонку, не сиротой же расти, если родня сволочи, а мать не думала, что творит. В опеке ответили, не дадут одинокому мужчине. Женщине бы может дали, мужику — нет. Говорят, мальчик здоровый, быстро опекунов найдут, но не нашли, глядел в базе.
— Обязательно найдут, — приободрила я. — Или мы возьмём…
До сего момента я не собиралась никого усыновлять, но ведь в этом мае я замуж за старообрядца, вдовца, отца троих детей не собиралась.
Через несколько минут я намывала стол на улице, под навесом. Планировалось расположиться там, не в доме. Не удивительно, Митрофан сказал, что помимо друзей нашего согласия, придёт его заказчик, Лёша Калугин с невестой.
Мы учились в одной школе, он на три года старше. Всегда молчаливый, нелюдимый, я точно такая же, не до дружбы нам было. И какой-то его родственник.
Калугины — старый, крепкой верой род, только беспоповцы, а значит, ходу им в дом поповца — нет.
