Свят качал меня на руках, а я, уткнувшись ему в шею, рыдала. Боль, которую носила с собой, про которую думала, что растворилась во времени, забыла про нее, но она не забыла обо мне: точила изнутри, как мелкий назойливый червяк самые корни. Я плакала, и мне становилось легче. Не помню, как оказалась у себя, но проснулась утром, закутанная в одеяло, а рядом дочь. Святослав уснул у моей постели: сидя на полу.
Дни шли, и я хотела ему рассказать! Тянуть дальше некуда, а скрыть уже нереально, да и, наверное, не нужно. Столько было подходящих моментов, но я не знала, как начать, и боялась… Между нами установилось хрупкое равновесие и какое-никакое взаимопонимание — мне страшно было рушить его. Потому что реакция Нагорного могла быть абсолютно непредсказуемой.
— Спасибо, было очень вкусно, — Свят вытер губы салфеткой и со скупой улыбкой попытался оттереть лицо Ульяны от своей яичницы-глазуньи. Она сидела у него на руках, ковырялась пальчиками в тарелке, кормила и хваталась за воротник белой рубашки, оставляя желтые пятна.
Отец и дочь. Я кусала губы и заламывала под столом пальцы: понимала, что выдаю волнение с потрохами, но пара напротив меня заставляла сжиматься сердце. Два года назад я была уверена, что картина передо мной невозможна. Что мы потеряны друг для друга: как муж и жена, родители, мужчина и женщина. Возможно, что-то из этого больше никогда между нами не восстановится — базового доверия между нами не было, а это важно, — но мы — папа и мама этого прекрасного ребенка. Этого не изменить.
— Извини, — кивнула на воротник, — тебе нужно переодеться, — проговорила, забирая с его рук Улю. — А тебе помыться, дорогуша.
— Какие планы на сегодня? — он тоже поднялся, еще и с таким достоинством, словно одет в идеальный смокинг.
— У меня сегодня занятия в школе. Два урока, — между нами снова повисла неловкая пауза. В последнее время так бывало всегда: ругаться и ненавидеть друг друга уже не получалось, но и ворковать не к месту.
Ульяну я оставила с няней. Она теперь маленькая хозяйка большого дома: дочь сама по себе была очаровательна, а расположение Нагорного убрало все препоны к всеобщему поклонению полуторагодовалому божеству.
— Артем, вы не заболели? — подошла к ожидавшей меня машине. Водитель выглядел неважно: ноябрь выдался плаксивым, ветреным, холодным, а скорый декабрь обещал быть не лучше. В Петербурге это называлось «теплой зимой». За два года в Западной Сибири я привыкла к более суровому климату. Хотела бы я снова оказаться там? Да, почему бы и нет. Но урбанизация делала свое дело: я всю жизнь провела в городе и снова прониклась его благами, но… Этот город не единственный: здесь я всегда буду той, кем быть не хочу, и жить буду так, как мне не нравится.
— Приболел, Ярина Дмитриевна, думал, пройдет.
— Я сама поеду, а вы домой и лечитесь.
Больше я не была пленницей, за которой следили, и вполне могла сама передвигаться. Но как-то привыкла с водителем, и Артем помогал с Ульяной, когда я выбирала новый дизайн для наших комнат или хотела пройтись с коляской: достанет, пристегнет, поможет.
Сегодня у меня было два занятия по классу фортепиано, затем прослушивание двух девочек: одна из государственной музыкальной школы — ей отбили там всю охоту заниматься, а способности были, по крайней мере ее мама нас уверяла; вторая из детского дома — Катю попросила знакомая взять девочку: утверждала, что у ребенка безупречный слух.
— Валерия Александровна, запишите девочку, — отдала делопроизводителю документы детдомовской претендентки. Ребенок уникален: пять лет, а слух, чувство ритма и музыкальная память великолепны.
Второй, к сожалению, пришлось отказать: конкурс большой, и мы просто физически не могли принять каждого желающего, поэтому делали ставку на музыкальную одаренность.
Я уже собиралась уезжать, когда мне неожиданно позвонили — мама. Удивительно. Наша первая встреча на вечере губернатора стала последней: никто из родителей, как и сестра, на связь не выходил. И все же я согласилась встретиться. Может быть, ей запрещали? Отец не давал. Как ни крути, а эта женщина — моя мать, и я не могла так просто забыть о ней. Она кормила меня грудью, растила, любила. Она же мать, а мать не может иначе!
Она ждала меня в средиземноморском ресторане в закоулках старого города. Я увидела ее за дальним столиком подальше от окон. Она листала меню, но выглядела совершенно незаинтересованной.
— Привет, мама, — я подошла, и снова эта неловкость. Мы чужие. Я и моя родная мать стали чужими людьми. Как такое возможно? Я двадцать лет жила с ней в одном доме, рассказывала секретики, обнимала крепко и принимала поцелуй на ночь. Да, с Дианой мама носилась больше, но мне сложно сказать, что я была нелюбимым ребенком.
— Здравствуй, Ярина, — она смущенно улыбнулась. Тоже чувствовала эту стену и не знала, а, может, не хотела разбивать ее.
Я присела напротив: официант тут же принес второе меню и графин с водой. Есть мне резко расхотелось, хотя после завтрака крошки во рту не было.
— Как дела? — первая нарушила молчание.
