— За все. Слишком хорошо учился. Слишком плохо учился. Достигал успехов в спорте — выебывался. Забивал на все — слабак, а их нужно воспитывать.
— Свят…
— Бил отец не только меня. Мать тоже, но так, чтобы дед не видел. Никто не жаловался: мама молчала и мне запрещала рассказывать. Но я вырос, — нашел затуманенным взглядом жену, — и начал отбиваться. Дед думал, что это я агрессор, ведь отец просто пьяница, никому неспособный принести вред. Я не разубеждал его, но и не сдерживал больше себя: я начал бить отца даже за намек на мамины слезы.
— Свят… — Ярина обняла меня со спины и прижалась щекой к шрамам: они не болели, но все еще кровоточили.
— Однажды я застал отца в спальне сестры. Стасе было всего двенадцать. Я зашел проверить. Всегда, когда приходил домой поздно, заходил к ней: Стаська, она же такая… Особо ранимая и впечатлительная. Я боялся за нее. Она спала, а отец стоял рядом со спущенными штанами и передергивал, — губы сами сжались в тонкую линию злости, а зубы буквально крошились от бешенства. Меня накрывало флешбэками. — Я его чуть не убил тогда. Он плакал и божился, что не хотел, просто пьяный. От греха отцеубийства спасли испуганные глаза сестры. После той ночи ей поставили диагноз, и я до сих пор не знаю: это моя жестокость привела к этому, или этот ублюдок сделал с ней…
— Не вини себя…
— Я виноват, Ярина, — достал ее из-за спины и сжал плечи. — Я никогда не привел бы тебя в эту семью, но мать не собиралась разводиться, а Стася не могла бросить ее с ним. Но, клянусь, лучше умру, чем эта мразь с человеческим лицом прикоснется к тебе.
— Свят, только не… — не договорила, но я понял. Нет, я ему выпишу билет в один конец, но руки марать не буду.
Ярина стояла совсем близко: напряжение сгустилось и дико било по нервам вместе с кровью, запах которой дразнил ноздри.
— Свят… — она обвила мои плечи и прижалась стройным телом и упругой грудью к моему голому торсу.
— Яри, не нужно делать этого из жалости. Поверь, я не тот, кого нужно жалеть.
— Это не жалость… — мягко поцеловала, оттягивая мою нижнюю губу. — Это любовь… Исцеляющая страсть…
Я сгреб свою хрупкую жену в охапку и прижал к себе максимально тесно, чтобы стать единым целым, как раньше. Дурманящий аромат ее кожи, сладкие губы, взгляд, пронизанный желанием, чистым, без горькой примеси страха.
— Моя Джульетта… — избавил ее от одежды и голодным взглядом обхватил восхитительное тело. Такое же прекрасное, как я помнил. Самая лучшая женщина. Идеальная для меня.
— Свят… — она сама дернула пряжку ремня, нетерпеливо терлась о мой пах. Кошка, моя дикая роза. Шипы отрастила, и мне нравилось, как они кололи меня. Пусть будет сильной, смелой, гордой. Другая, но прежняя. Далекая, но близкая. Своя, но моя. Единственная.
— Ярина… — мы вздохнули вместе, судорожно и рвано. Я насадил жену на себя, наконец-то ощущая целостность не только с ней, но и с самим собой. Моя душа была рваной раной без нее. Теперь я целый. А жена… Надеюсь, тоже. Хотелось верить, что нужен так же сильно, как и она мне. — Так хорошо с тобой, жена… — ловил ее грешные стоны, наслаждался влажными звуками, растягивал свою девочку. Узкую, тугую, горячую.
— Я готова… — крутанула бедрами, буквально выдавливая из члена сперму. Хотел бы сдержаться, но не смог бы. Ярина нарастила темп, потираясь клитором о мой лобок, пока не рухнула на грудь, сокрушенная оргазмом. Я догнал ее в пару фрикций. Муж и жена, ничего не изменилось.
— Святослав Игоревич… — экономка, постучав, вошла стремительно, но, увидев нас, выскочила опрометью. Мы с Яриной тихо рассмеялись. Такое у нас уже было.
Глава 27
Ярина
Утром я проснулась в постели одна, хотя точно помнила, что засыпала на груди Святослава. Легли мы очень поздно, не могли оторваться друг от друга. Так было всегда после разлуки: обнаженные инстинкты и мучительная тяга, требовавшая немедленного удовлетворения. Это невозможно взять под контроль: если шагнула в ЕГО объятия, то пока жажду плоти не утолишь до ломоты в теле, вздохнуть не получится.
Я поднялась, укутавшись в одеяло, ужаснулась времени, до которого проспала, и взглянула в окно, когда что-то ударилось о стекло. Снежок?
Свят играл с Ульяной на улице. Дочка в комбинезоне и внушительных сапогах мерила сугробы, а ее отец лепил снеговика, иногда бросая снежки в мое окно.
Я распахнула его настежь, впуская морозную свежесть. Вздрогнула от покалывающего плечи ветра и улыбнулась, когда Уля заметила меня:
— Ма-ма! Хо-хо, — и похлопала по ярко-красным щекам.
— Да, малышка, очень холодно, — и посмотрела на мужа. — Заходите, будем завтракать.
— Да уже обедать пора, — усмехнулся абсолютно по-мужски.
Выходные мы провели втроем: без разговоров о прошлом, мыслей о будущем, только в нашем настоящем. Не хотелось анализировать и думать, насколько правильно мы поступали с точки зрения разума. Хотелось жить чувствами, по велению сердца. Плохо или хорошо — это только время покажет.
— Яри, давай переедем? Купим новый дом, — предложил негромко, когда в воскресенье поздним вечером сидели у камина. — Здесь слишком много… — замялся, подбирая слова.
