Будетлянин науки полностью

– это было. Раз он меня чем-то обидел, по какой-то ерунде – он что-то сказал, что меня рассердило, и я ушёл. Тогда он прибежал ко мне в ИЗО, где я работал у Брика, вызвал меня на лестницу и стал меня со слезами на глазах упрашивать на него не обижаться и не сердиться. А я уже совершенно забыл, что я ему и говорил, – но он не поверил.

Он невероятно боялся Лили. Она могла ему выговор сделать, и он был кончен. Ведь она долго держала его на расстоянии. Но у него была железная выдержка. Она очень увлекалась его стихами, и вообще он казался ей совершенно необычным человеком. Но он был совершенно не для неё человек; она его очень переделала.

Я знал кое-кого из тех, кто был вокруг неё, и я должен сказать – не для неё это были люди, не по её масштабу. Ею очень увлекались.

Я не могу сказать, что она была красивая, но было в ней что-то совершенно необычное, необыкновенное. И цвет кожи, и волос – она была необычайного изящества женщина.

Я лично думаю, что она кроме Оси никого не любила. А Ося был человек, который мог заниматься сегодня повторами, завтра – искусством любви, послезавтра – устройством необычайно рационального каталога спекулянтов для Чека. О нём сказал Володя в начале апреля семнадцатого года: «Вот человек без малейшей сентиментальности».

С Эльзой у Маяковского тоже было много братской нежности, я бы сказал. Люди думают, что неправда то, что она рассказывает в своих воспоминаниях – что она приехала за ним в Петербург, потому что он писал ей отчаянные письма. Но это факт²²⁸. Много такого было.

И рядом с этим была невероятная жёсткость и, кроме того, невероятный эгоцентризм. Ося о нём сказал: «Володя считает, что если он с кем-то дружит, это значит, что он этого человека может послать на Ваганьковское кладбище за папиросами».

Илья Зданевич однажды говорил Володе, как он его любит, и Володя говорил, как он его любит, и потом Володя ему сказал: «Дай-ка мне двадцать рублей, мне нужно сегодня». Зданевич говорит: «Разве в этом состоит дружба?» Володя: «А если не в этом, так в чём?»

В то время в этих кругах [сплетничать] не полагалось. Маяковский никогда не сплетничал, ни о себе, ни о других. Он вообще не разговаривал. Он шутил, читал стихи. Говорил на какие-то литературные темы, об издательствах. Он не любил разговоров. Он был довольно молчаливый человек. Ося тоже. Он разговаривал на темы, которые его интересовали, научные или профессиональные.

О личной жизни друг друга очень мало кто знал. Когда я думаю о том, как мы жили в Пушкине… Жизнь была довольно откровенная, но в то же время это не было тематикой дня. У дачи, которую мы заняли, был старый запущенный сад. Мы нашли какие-то ворота, даже не в достаточном количестве, и играли в крокет, недалеко от забора. Лиля была сильно в дезабилье. Кто-то стоял у забора и пялил на неё глаза, и она закричала: «Что, голую бабу не видали?»

Маяковский гордился тем, что ни разу не написал скабрезного стихотворения, кроме таких двустиший, как:

или

Как-то Лиля спросила Володю, может ли он найти рифму на слово «хирурга». Он сказал:

Володя любил говорить о себе как о футуристе. Его очень трогало, во-первых, что у меня столько воспоминаний, связанных с футуризмом, и, во-вторых, что я не отношусь к этому, как будто это – «прошлое».

Два примера. Однажды я рассказывал ему о вечерах футуристов, приводил его шутки и так далее, и в это время вошла Лиля; это было в Пушкине. И Лиля к этому отнеслась немножко иронически. А Володя говорит: «Нет, это трогательно».

Потом, в двадцать втором или третьем году, в коридоре берлинской гостиницы Маяковский ко мне повернулся и говорит: «А ты сейчас как – комфут?»²²⁹ Я говорю: «Нет, просто футурист». И он очень рассмеялся, это ему понравилось. Он от футуризма никогда не отказывался и никогда реалистом не становился. Когда с ним говорили о реализме, он приводил из себя же: «И мы реалисты, / но не на подножном корму…»²³⁰

У Маяковского была феноменальная память, которая, однако, ухудшилась с годами²³¹. Вначале он мог читать что угодно без куска бумаги – например, «150.000.000». И он помнил невероятное количество чужих стихов, хотя он часто перевирал их, когда читал. В частности, он помнил Блока, которого он ценил.

Как-то Лиля сказала: «Вот Блока у меня нет, а иногда хотелось бы посмотреть». Тогда Маяковский поехал к Блоку и сказал ему: «Вот захотелось Ваши стихи почитать». Потом он рассказывал: «Поговорили мы с Блоком, принял хорошо, дал мне свои стихи с надписью. Я Лиле принёс. Стал читать, ну и, как тебе сказать: как будто и рифмы плохие, и стихи не то – а производит впечатление»²³².