Маяковский не любил детей, потому что они – продолжение нынешнего быта. Интересно, по отношению к кому это проявилось. Он сидел со мной [в Праге]. Вбежал годовалый Костя Богатырёв, и Маяковский сказал: «Уберите его!»233 Он ненавидел рассказы о своём детстве, о ранних годах. Когда его сёстры приезжали в гости в Пушкино и начинали рассказывать, он приходил в ярость234.
А собак он очень любил. Это видно из последней части «Про это» и из ряда других вещей, но особенно это сказывалось в жизни. Он весело и нежно играл со Щеником235 и не раз говорил мне: «Вот Щен – зверь, люблю зверей. Щен – как люди, а говорить не может. Это приятно».
Как-то Маяковский сказал мне, что у русских нет настоящего юмора. Настоящий юмор у украинцев, редкостный юмор – это Гоголь, с его украинским и мировым юмором. И если взять русских писателей, то все, которые так или иначе связаны с Украиной, – это юмористы. Пусть это будет Аверченко или Бурлюк, пусть это будет ростовец Чехов. Всё время эти украинские чёрточки проявляются. А у русских не юмор, а сатира – это Салтыков-Щедрин, и что-то совсем другое. А у него, Маяковского, по его словам, юмор тоже украинский, и он напоминал, что его дед – сечевик, и так далее. Он говорил, что у него совсем не русский юмор, что русский юмор злее и угрюмее.
У Маяковского был такой, я сказал бы, неоимпрессионистического типа, портрет женщины. Кто-то сказал, что он остался незаконченным, что он недоделанный, на что он отвечал: «Ну, некогда было – целовались».
В восемнадцатом или девятнадцатом году мы с Маяковским как-то шли по улице в Москве, и вдруг он меня спрашивает: «Слушай, могу у тебя спросить одну вещь, тебе не покажется странным?» Я говорю: «Спрашивай». – «Идёшь по улице один и вдруг замечаешь, что ты думаешь о чём-то невероятно глупом, нелепом, бессодержательном, и думаешь сосредоточенно. С тобой это бывает?» – «О да, часто бывает». – «Слава Богу, а то я думал, что это только со мной». Это очень характерно для психики Маяковского.
Когда я однажды сказал Маяковскому, что «это хорошо, но хуже Маяковского», он сказал, что это невозможно: «Если бы я знал, что иду вниз, это конец»236.
Бриковский «Пушкин» – это было разрозненное вольфовское издание, из которого листы сыпались, потому что занимались по нему, вырывали листы. Помню, как мы с Володей утром пили чай, и Володя говорит: «Знаешь, как в мясных говорили: „Хороший кусок мне сегодня попался – Полтава“». Маяковский очень любил Пушкина.
Во Флинцберге, летом 1923 года, Маяковский читал мне «Про это», которое я уже читал, но не слышал. Тогда он всё время играл и, в частности, обыгрывал в карты какого-то богача-эмигранта, который вывез из Сибири колоссальное количество платины.
Маяковский мне говорил несколько раз, по разным поводам, что ничто его не приводит в такое состояние возмущения, гнева и ненависти, как иудофобство.
Однажды в 1917 году я сидел у Бриков в Петрограде. Лиля говорит: «А ты читаешь философию?» Я говорю, да, конечно. «А вот Киркегора – ты читал?» – «Нет, – говорю, – не читал». – «Слушай, прочти, у меня вот случайно его книга по-немецки. Я её читаю и перевожу Володе. Замечательная вещь!»237
Было запрещено, под угрозой высшей меры наказания, без особого разрешения иметь оружие. А у меня была испанская трость, из которой вынимался кинжал. Это было легко узнать, и попадаться из-за этого не стоило. А партийные имели право иметь оружие, и я принёс трость Брику, который сказал: «Это – до падения советской власти». Никакого низкопоклонства тогда ещё не было.
[Когда Маяковский писал «Про это»], еду ему приносила Надя, бывшая кухарка моих родителей, которая осталась жить в квартире и которая очень полюбила его. Она делала замечательные пирожки и готова была его откармливать. Когда она услыхала, что он покончил с собой, она рванулась туда, – это она мне сама рассказывала, когда я её видел в пятьдесят шестом году. «Не ходи туда, там ГПУ!» – «Кто мне помешает, – она мне рассказывала, – Владимир Владимирович кончается». Она вбежала и увидала – «лежит, – говорит, – страшный и ревёт как лев». Я думал, что это такая фольклорная выдумка. А на самом деле, в томе воспоминаний о Маяковском [Лавинская] рассказывает, что была снята фотография, где он в агонии238. Потом, когда я заговорил об этом с Лилей, она сказала: «Ну, как же, у меня фотография эта есть».
