Как трудно с Тобой переписываться. Ты меняешься не только в промежуток между двумя письмами, но даже на протяжении одного письма, – как-то устаёш, оседает к концу. А ведь в письме всего уписать не могу, и только тогда эти несколько строк получают смысл, если улавливает, как воспримет другой, а ты как мечешься, что как уловить, и потому о себе писать Тебе не могу, иное дело – на словах и когда видиш. А между тем так хорошо, что Ты про себя и много написала, иначе ещё трудней сговориться. Потому что этих лет как будто не бывало, и поневоле вериться той же святою грешницей, и Климентовский переулок, и прорезы рукавов те же. Между прочим, Ты и Лиля так дерзко откровенны, что кажется, нет открытей, а ведь и Ты, и она утаиваете ещё куда больше. Кстати, знаеш, мы предполагали «обвенчаться» с Лилей и привезти её сюда. Случайно не получилось1.
Так вот и мне бы следовало хоть в нескольких чертах рассказать Тебе о своих последних годах, потому что уверен, что я для Тебя ещё, как в дневнике, «бедный наивный доверчивый ребёнок»2. Это часто повторяется.
Но, как уже писал выше, не могу Тебе, не видя, ничего рассказать, и перехожу непосредственно к сегодняшнему дню, хотя это будет для Тебя, может быть, немного неожиданно. 15-ого апреля мною было порешено окончательно – со всем, что меня последнее время связывало, порвать, словом, vita nuova и всякие хорошие сны. Когда я получил Твоё предпоследнее письмо, должен был на следующий день бросить службу, сжечь, пожалуй, последний мост. Твоё письмо, написанное впопыхах, позволяло думать, что Ты вдруг бесповоротно одна, а камертона, чтоб наверняка уловить – это минутное – у меня не было. Потому наспех переверстал свои планы, ждал Твоего следующего письма. Получив, выполнил первоначальный план, и сейчас вольная птица. Если Ты мне можеш, учитывая Твои знакомства, достать визу в Париж и выяснить, возможен ли там какой-либо заработок, чтоб иметь возможность существовать, с громадным бы удовольствием на протяжении ближайших з-х месяцев туда перекочевал. Если можеш, Элечка, разыщи спешно Ларионова и Гончарову, они там подвизаются, напомни им обо мне (Якобсон – Алягров), главное, как друге Байдина-Вейнштейна3 и Кручёныха, и предложи напечатать новую Володину поэму (содержание – соц. рев.) «150 миллионов», имевшую оглушительный успех, когда публично читал её. Ещё не напечатана. Рукопись подарил мне, она у меня здесь4. М. б., это мне заработок, а м. б., какие-нибудь статьи о чём и куда угодно. Впрочем, может – всё вздор. Напиши мне откровенно. Я сейчас совсем замотался с этими «решительными шагами». Сегодня мой день рождения.
Твой Рома
11 ноября
Отвечай скорей.
[Прага,] 14 [нояб. (?) 1920 г.]
Дорогая Элечка,
ужасно хотел бы с Тобой повидаться. Но как? У Тебя, видимо, нет денег на поездку сюда, у меня ж на поездку в Париж ни денег после недавнего служебного благосостояния, ни визы. Первое, пожалуй, легче достать, да и второе, думается, не так уж трудно, если напомнить о себе некоторым старым знакомым, но они мне опротивели, и вообще я рад больше не прикасаться ни к политике, ни к политикам. Спрашиваеш, что делаю в Праге. Не знаю, знаеш или нет, но сентябрь месяц мне здесь за кр. кр.1 сильно попадало. Газеты вопили об «удаве, захватывающем в цепкие объятия здешних профессоров» (это я) и т. п., профессора колебались, бандит ли я или учёный, или противозаконная помесь, в кабарэ пелись обо мне песенки, всё это было малоостроумно. Положенье было сложное, но кажется, моя судьба – эквилибрировать в немыслимых ситуациях. В результате я ушёл (без слёз и ругани) со службы, и ушёл в университетскую науку и т. д. Денег при той очень скромной жизни, которую я веду, мне, надеюсь, хватит до апреля, а там видно будет. Вероятно, съезжу к Осе2. Если у Тебя мало денег и нет перспектив на ближайшее время, я думаю – здесь Тебе было б лучше, здесь дешевле жить и, пожалуй, можно найти и работу, зная, как Ты, 4 языка. Впрочем, и это перспектива только «на безрыбье». Почему в начале октября Ты не могла мне определённо ответить – я бы сделал иначе. Но теперь глупо, конечно, вспоминать.
Каждая буква Твоего письма, дорогая Элечка, нестерпимо вопит о растоптанном самолюбии. Но Тебе только кажется: этого раньше не было. Ты так чётко когда-то писала всё о том же, но тогда, чтобы сорвать обиду, был Ромик. Не думай, я не иронизирую, это так в порядке вещей. Как один мужик мне говорил: «Ну, царь там на министра, мин. на купца, купец на мужика, а мужик-то как же? – Так он картошку дерёт, как будто она ему досталась». Я знаю, что полетел бы вверх, если б на 5 минут совсем усумнился, могу ли кого угодно заставить считаться со своей головой. Всё, кроме от души брошенного «дурака», мне нипочём. Так же Лиле необходима уверенность, что она может увлекать новых, и Володе, что только он может писать совершенно блестящие стихи, не знаю только, что Тебе? Или Ты сестра Лили? Или, что ещё хуже, вообще не <нрзб.>. Но довольно лирики. Целую Твою руку.
Твой Рома
14-ого.
