И только тут заметил его какую-то особую, не бросающуюся сразу в глаза фундаментальность. Было в нем что-то такое глобальное и настоящее, что заставило Урему тут же признать над собой его бесспорную власть. Он не то что понял, скорее почувствовал, что ему и таким, как он, если придется, Урема готов будет подчиняться во всем. Теперь ему было и лестно, и страшно одновременно. Лестно от того, что, похоже, сейчас он прикасается к чему-то чрезвычайно могущественному, влиятельному и сильному. Стать частью подобной системы, пожалуй, было мечтой всей его жизни. А страшно потому, что впервые за свои сорок лет всем своим естеством он почувствовал, как от находившегося рядом человека так откровенно веяло смертельной опасностью.
Остановившись напротив эвакуационно-санитарного автобуса, водитель кивнул на него и сухо произнес:
– Тебе туда.
Выходя из машины, Урема по привычке протянул ему для прощания руку. Но тот так взглянул сначала на руку, потом на него самого, что холодок невольно пробежал по спине Андрея. Он мгновенно смекнул, что, вероятно, сделал что-то такое – неприемлемое или неуместное. Быстро отдернув руку, он хотел было уже захлопнуть дверь, когда парень вдогонку кинул ему:
– Брату привет передавай!
– Конечно передам! Спасибо! – радостно, словно ему возвратили утраченное было доверие, отозвался Урема и, переведя дух, засеменил в сторону автобуса.
Вероятно, следовало бы поинтересоваться, от кого именно передать привет, рассуждал про себя Андрей. Но решимости уточнить это в себе не нашел.
И вот теперь, трясясь в душном, забитом ранеными людьми салоне, он размышлял об ожидающих его впереди перспективах и переменах. И почему-то все они, без сомнения, виделись ему исключительно положительными, в ярких и жизнеутверждающих тонах.
Единственное, о чем сейчас жалел Урема, разглядывая в небольшую щель в плотных занавесках проплывающие мимо пейзажи, было то, что не удастся ему теперь прочувствовать того самого упоения, о котором он так сильно мечтал все эти дни. А именно награждения какой-нибудь правительственной наградой перед строем своего подразделения, из которого он сегодня убыл.
А в том, что его наградят, никаких сомнений у него уже не было точно. Да и как иначе? По-другому и быть не может, если даже в санитарном автобусе и то наслышаны о его подвиге.
Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих.
Он сидел у самого окна и, отодвинув рукой плотную занавеску, задумчиво смотрел вдаль. По его виду было понятно, что боец глубоко погружен в себя. Возможно, какие-то тяжелые мысли или воспоминания теперь занимали его сознание. На фоне хоть и испытывающих физическую боль и страдания, но все же находящихся в приподнятом настроении легкораненых, его состояние резко диссонировало с обстановкой, царящей в салоне ожидающего погрузки санитарно-эвакуационного автобуса. То и дело сменяющаяся смехом, с «галерки» доносилась возбужденная речь выживших воинов, строящих теперь оптимистичные планы на будущее.
– Куда едешь? – будто бы приглашая к диалогу, бесцеремонно обратился к нему совсем молоденький паренек, пытаясь перевязанной рукой со следами крови на бинтах отодвинуть плотно закрепленную на окне ткань, чтобы дотянуться до сдвижной форточки и покурить в нее.
Принимая во внимание, что все находящиеся тут так или иначе следовали теперь одним и тем же маршрутом и что ближайшее времяпрепровождение каждого из присутствующих тут предопределено наличием у них ранения, подобный вопрос прозвучал как-то нелепо. Тем не менее угрюмый и нахмуренный боец, словно вернувшись откуда-то в реальность, выдержав паузу, немногословно ответил:
– К маме…
Заметив со своего места курящего в окно парня, скучающий за рулем в ожидании команды к началу движения водитель обернулся вполоборота в сторону пассажиров и громко, на весь автобус, произнес:
– Э! Ты там не прихренел, паря?
Застигнутый с поличным боец рассмеялся и, выкинув за окно окурок, вернулся на «галерку» к своим попутчикам.
– Слыхали?! К маме он едет! Она, небось, пожалеет дитятку!
Сквозь вызванный этой фразой смех и гогот откуда-то из глубины салона полетели различные высказывания в развитие темы:
– Ага! Маменькин сыночек!
– Дайте ему сиську, пусть успокоится.
Но весь этот галдеж мало трогал смотрящего в окно и погруженного в свои мысли воина. Возможно, случись подобная ситуация неделю назад, все они узнали бы сейчас всю грозу взрывного кавказского характера. Более того, совсем недавно веселый и энергичный Джамбо сам, скорее всего, был бы в центре внимания такой компании.
