– Спасибо, уважаемый, что помог нам, – поблагодарил старика хозяин – но как ты догадался, что перед тобой русский?
Иса насмешливо посмотрел на него и, уже у порога ответил:
– Был бы наш – весь дом твой его родичами и друзьями набит был. И перевязан он был бы в свежие бинты. Да что говорить: везли бы его сейчас срочно к врачу или врача к нему, а не прятали, как ты… Увози ты его отсюда. Знаешь ведь наших! Русского долго не утаишь, к концу дня уже у тебя будут…
Проводив старика до ворот, Асланбек возвратился в дом и, задумавшись, остановился перед приходящим в сознание раненным. Подумать было о чём. С одной стороны: о своей безопасности и безопасности своей семьи особенно волноваться не приходилось, так как Асланбек и Малика принадлежали к наиболее влиятельному тейпу в селе. Но, с другой стороны: никаких гарантий безопасности этому русскому парню Асланбек дать не мог. Положение усугублялось так же тем, что большинство тейпа к тому времени уже приняло вахаббизм и все сколько-нибудь важные вопросы рассматривало со своей, довольно непредсказуемой точки зрения. О наводнивших же за последние дни село пришлых вооружённых формированиях говорить вообще не приходилось. Было ясно, что долго прятать у себя раненного опасно, и прежде всего для него самого. «Может быть, отвезти русского на машине отца прямо к окопавшимся в часе езды военным?» – напряжённо размышлял чеченец – «Но сейчас, как никогда, все подступы к ним перекрыты нашими… Даже если удастся прорваться через них, то сгоряча подстрелят военные! Да и обратно дорога будет заказана: увидев, что я русским раненного возвратил, боевики поступок мой безнаказанным не оставят! Нет, прежде с отцом необходимо посоветоваться. Да и без машины его мне не обойтись».
Приняв решение, Асланбек поручил заботы о раненном своей жене и направился к отцу. Отец его проживал в двадцати минутах ходьбы. Шагая по улице, Асланбек обратил внимание на царившее повсюду оживление. Высыпавшие за ворота своих дворов селяне громко выражали радость по поводу уничтожения русской колонны. Смеясь, они в который раз пересказывали друг другу о произошедших с ними событиях, не уставая делиться свежими впечатлениями.
– Аслан! – окликнули его вдруг со стороны собравшейся у забора группы мужчин.
Асланбек остановился и увидел неторопливо приближавшегося к нему своего дальнего родственника.
– Здравствуй, Хож-Магомед! – шагнул навстречу Асланбек, подняв обе руки для приветственных объятий.
Обнявшись, родственники обменялись парой необходимых при встрече фраз.
– Послушай, Асланбек! – наконец перешёл к делу Хож-Магомед – Всё село гудит: обсуждают произошедшее с твоими детьми. И конечно, все знают, что русского ты у себя в доме прячешь.
– Откуда знают? – насторожился Асланбек.
– Да не трудно догадаться! – усмехнулся собеседник. – После боя его среди трупов боевики не отыскали, а то, как ты перед этим раненного на себе тащил – многие запомнили.
Хож – Магомед помолчал, равнодушно глядя в сторону, и добавил:
– Ты дом свой надолго не покидай, а то в твоё отсутствие гости незваные навестят…
Поблагодарив родственника, Асланбек поторопился продолжить путь. Отец был дома. Шестидесяти лет от роду, он мало чем напоминал старика. Невысокого роста, худощавый, он сохранил ещё подвижность тела и остроту ума. Вот и сейчас отец, несмотря на всё неутихающую суету вокруг, занимался хозяйством. Война войной, а корова да куры с утками ухода за собой требовали всё так же. Где-то внутри дома хлопотали мать и младшая сестра.
Поздоровавшись с отцом, Аслан прошёл с ним в дом. Мать увидела сына и бросилась было накрывать на стол, но тот остановил её, сообщив, что пришёл не надолго. В зале Усман сел на диван и остановил взгляд на сыне. Асланбек был у него старшим. Рождённая второй дочь уже восьмой год была замужем и проживала с мужем отдельно, в соседнем селе. Самая младшая, Имани – смешливая девушка семнадцати лет, проживала с ним и была самой любимой. Но был ещё и четвёртый ребёнок, о котором старик в последнее время старался молчать. Двадцатичетырёхлетний Салавди два года назад связался с вахаббитами и вскоре стал одним из них. Ошарашенный его признанием, Усман сначала пытался разубедить сына, но в ответ слышал лишь презрительный смех. С каждым месяцем Салавди отдалялся от него всё дальше и дальше, и наконец старик понял, что с сыном ему разговаривать просто не о чем. С тяжёлым сердцем отец смотрел на поздние возвращения сына с очередных вахаббитских сборищ. Встречая его, он пытался вглядеться в ставшую привычной пустоту его глаз, но Салавди проходил мимо, не обращая внимания на попытки Усмана завязать разговор. Отец понял, что этого сына он потерял. И всё же сердце не хотело смириться с горем, не могло согласиться, что родной, взращённый им человек теперь почитает других, совершенно чужих людей и полностью зависит от них как в своих действиях, так и в душевных устремлениях.
