Ника рвётся с поводка, устремив морду в небо и нацелившись прямиком на кошку. Отмечаю, что ни бинта, ни попоны на ней уже нет: классно зажило. Супер!
– Гав! Гав! – Ника подпрыгивает кверху на своих коротеньких ножках.
Шерсть на кошке встаёт дыбом, и она стремительным галопом убегает прочь по коридору, где пропадает в белом сиянии, полностью сливаясь с ним.
Я… Это… пожалуй, останусь… Вот что…
«Серьёзно?» – внутренний голос хочет уточнения.
На свадьбе Иркиной погулять хочу.
«О, женщины!» – звучит внутри с особой экспрессией.
Мгновенно двери смерти захлопываются, всё гаснет и одномоментно исчезает.
Блин. Мысль о том, что я только что совершила очередную ошибку, проносится в голове яркой молнией.
– Внутрь не пускают, – в это время говорит Ира. – Пелёнки только передать можно. Вот, несу, – она перекладывает голубой целлофановый параллелепипед под мышку и демонстративно хлопает по нему ладонью.
– А Вы… – мнётся мужчина, – можете передать для неё кое-что? – и он протягивает слегка помятую, чёрно-белую фотографию с изображением жизнерадостной Ники.
– Ну… – Ира берёт протянутую ей фотку. – Передать-то могу. Только она же в коме.
* * *
– Так, пробуем разинтубировать, – сосредоточенный врач в синей форме и с фонендоскопом на шее стоит у кровати и изучает листок с назначениями, пока я боком сижу на подоконнике, качая ногой. Оборачивается к медсестре: – Проследите потом пару дней, хорошо?
Это он про спонтанное дыхание, диспноэ142 и всё такое.
– Хорошо, хорошо, – кивает она головой. – Я помню.
– Отменяем вот это и это, – он добывает из кармана ручку и отмечает что-то в листке. Медсестра кивает в ответ. – И да, скорее всего, будет больно…
– Зато живая, – натянуто улыбнувшись, пытается поддержать разговор девушка.
– Живая… да… – задумчиво вторит ей врач. – Проследите…
* * *
Словно по невидимому сигналу, резким броском меня швыряет в тело, и от болевых ощущений мозг взрывается ядерной бомбой. А-а-а! Болит, кажется, всё и сразу! Голову сжимает в адских, стальных тисках; мышцы ног и рук сводит мощная судорога, и затем сильный спазм скрючивает тело в баранку.
Онемевшей жопе, похоже, полный пипец. То есть полный крестец. Короче, точно пролежни. Дайте обезболов! А-а-а! А-А-А!
Приборы издают громкие частые звуки, и в коридоре слышатся бегущие шаги, – проваливаюсь в небытие.
* * *
Больно… С трудом приоткрываю глаза – прямо передо мной стоит размытая белая фигура на фоне светло-серых стен. Взгляд с трудом фокусируется на более тёмном пятне, расположенном выше – это чьё-то лицо. Затем всё опять расползается в тумане, свет гаснет, и сознание – вместе с ним, – это состояние полузабытья заметно обезболивает.
* * *
Доставайте, доставайте уже из меня эту мерзкую трубку – тянусь руками к тонкому шлангу, торчащему из ноздри… носопищеводный зонд, что ли? Успеваю отодрать пластырь, прежде чем кто-то сильно, но уверенно забирает мои руки и удерживает их.
На кашель пробирает ваще жёстко. Руки жмутся к телу, стискиваются в кулаки143, и дикая пульсирующая боль пронзает тело, щедро разливаясь по клеткам, – с возвращением, что называется!
Во рту воняет, будто коты насрали. С трудом разлепляю глаза – рядом стоит настороженная девушка в форме медсестры:
– Тихо, тихо, – говорит она слегка встревоженно. – Всё хорошо. Вы были в коме.
Кашляю, как каторжник: проклятые рудники… Какой ещё, на хер, коме?
Кто Вы? Где я? Простите, что Вы сказали?.. В коме?
Тёплое, остывающее солнце проглядывает сквозь стволы и ветви деревьев, пронизывает густой воздух, словно провожая последние деньки уходящей спокойной осени. Ковёр из листьев, которые дружно осыпались с высоких, посаженных здесь ещё в прошлом веке клёнов, устилают землю, пахнут прелой, пряно-кисловатой сыростью. Я чувствую этот до боли знакомый запах, но жёлтый цвет, присущий кленовым листьям, видится серым, невзрачным. Кажется, этот цвет был красив. Но это не точно.
Бугристые стволы деревьев с уходящими ввысь изрядно поредевшими верхушками чернеют, блестя скользкой маслянистой влажностью коры. Тропинка в парке равномерно усыпана засыхающими, словно обожжёнными по краям листьями, которые мягко шуршат под ногами – приятный, успокаивающий звук.
Осень щедра на яркие краски, жёлтый спектр которых я теперь не вижу.
В такую погоду милое дело неторопливо гулять по тропинке, даже если каждый шаг даётся с трудом. Сегодняшнее достижение для меня – дойти аж до самого парка – приписываю палке, на которую опираюсь при ходьбе. На костылях было неудобно – постоянно заваливалась вперёд. Спускаться на них по ступенькам было тем ещё испытанием. Врач сказал, что я восстановилась как будто довольно быстро: во всяком случае, смена костылей на палку – это достижение, которым однозначно можно гордиться. И уж куда лучше инвалидной коляски и ходунков, сменивших больничную койку вначале.
