Шагаю на дорогу, смело пересекая её большими шагами. Слева и справа – с обеих полос – сквозь меня проносятся легковые машины; выхожу на обочину. Кошка бежит дальше. Следую за ней.
Третий этаж в облупленном, стареньком, кирпичном здании – меня никогда не пустили бы сюда просто так. Но вот – маленькая палата со стенами светло-жёлтого цвета, металлическая пружинная кровать, и на ней лежит чьё-то тело. Женское тело. На плече – манжетка для измерения давления. На правой руке – катетер, куда фигачит капельничка. От круглых присосок, прилепленных на голое тело, тянутся провода – прямиком к маленькому, современному аппаратику, стоящему рядом с кроватью. Бегущая линия ЭКГ на экране сопровождается методичным пипиканьем. Руки выпростаны поверх одеяла, на безымянном пальце левой – прищепка с идущим от неё проводом, который тянется к тому же прибору.
Лицо…
«Эк тётку угораздило-то», – с удивлением думаю я, разглядывая чужое женское опухшее лицо.
Голова забинтована, как у красноармейца – такую повязку, в виде чепчика, мы тренировались накладывать в школе на уроках Гражданской Обороны. Нос распухший, под закрытыми глазами – огромные фиолетовые синяки, и поллица заклеено пластырями. Одни из них фиксируют трубку, торчащую из ноздри – судя по всему, через неё пациентку кормят; другие – крест-накрест – удерживают две толстые гофрированные трубки, соединённые в один переходник и вставленные в рот. Шумное дыхание аппарата ИВЛ, напоминающего скорее серую плоскую панель древней подводной лодки с доисторическими круглыми ручками и датчиками, отражает процесс воздухообеспечения. В общем, картинка так себе, не из весёлых.
В медицине всё гораздо серьёзнее, чем у нас. У них на кроватях есть антитренделенбург139, не побоюсь этого слова, которое означает всего-то наклон по продольной оси, а смахивает на название австрийского города. Профилактика пролежней. Но это на хороших медицинских кроватях, а не на таких пружинных раритетах, как эта койка, стоящая в палате.
Какого художника я-то здесь, и что это за тётка?
Смутно припоминается ковш Большой Медведицы на ночном небосводе, падение в яму и удар лобешником о какую-то металлическую хрень, торчащую на стыке двух труб, – дальнейшее теряется в смутном тумане амнезии. Роняю взгляд на руку женщины, на пальце которой прикреплена прищепка ЭКГ. На запястье красуется красная, тонкая фенечка. Твою-то дивизию… Это же… Фенька от Эммы!
Туго, очень туго до меня доходит очевидное. Вероятно, от удара я потеряла сознание?
«Ну, ты же хотела выспаться? Вот тебе и кома140, как заказывала», – просыпается вдруг внутренний голос.
О, жив, курилка! Привет! Радуюсь ему, как старому другу. Ну, хоть с кем-то поговорить…
Кома от удара головой – это что-то новенькое… разве такое возможно?
«Нет ничего невозможного», – цитирует он чью-то заезженную мудрость.
Что ж. Классическая фраза звучит, как приговор. Может, там сосуд лопнул, или наложилось одно на другое. Или черепок пробило…
А можно уже весь список? Пожалуйста.
«Пробило, пробило. Нос сломан. Открытая черепно-мозговая, субарахноидальное кровоизлияние».
Зашибись. Всё такое вкусное. Что за бинт на голове?
«Декомпрессионную трепанацию черепа делали. И да, налысо побрили, как ты и мечтала – мечты сбываются».
Прям сразу полегчало! Это я тут давно лежу, что ли?
«Третий день. Скоро начнутся пролежни, потом пневмония, сепсис и конец. Так что если соберёшься выходить, то решай побыстрее».
Аппараты продолжают шипеть и пипикать. Куда выходить-то? И как это будет?
«Из комы выходить, из комы. В апаллический синдром141 сначала – овощем безвольным побудешь. Контрактура мышц. Потом судороги. Эпилепсия. Много-много пролежней. Много-много таблеток. Ну, ты же мечтала иметь доступ к противоэпилептическим препаратам?» – он уже говорит со мной как с маленьким ребёнком!
Да я ж для собак хотела!
«…И долгая, долгая реабилитация», – заканчивает фразу голос, будто и не расслышав мой аргумент.
Во попадалово! Вспоминается реабилитационный центр для спинальников, – если со спинным мозгом столько возни, то что тогда говорить о головном…
«Ну, да. Никого узнавать не будешь. Заново ложку держать. Заново дышать. Сидеть. Глотать. Ходить. Говорить. Заново жить. Вспоминать простые слова придётся. Даже я из твоей головы исчезну».
Последнее, пожалуй, самое грустное из всего этого списка. Как я без тебя-то? Зрелище тела, утыканного трубками, вгоняет в полную беспомощность. Отворачиваюсь. Ещё я на костылях и с палочкой не ходила…
«Не так быстро. Сначала инвалидное кресло. Ходунки. Потом уже – костыли и палочка», – «утешает» меня голос.
А можно не из комы, а наоборот? Ну, не хочется мне… овощем. Незачем.
«Можно и в Смерть. Домой».
Это он смерть так незатейливо называет домом? Юморист, блин.
