Большое красное солнце, как огромный, идеально круглый апельсин, только кровавого цвета, тихо погружается в густую сиреневую туманную дымку, и этот мистический акт завораживает своим проявлением. Солнце, гипнотизируя своим мягким огненным сиянием, очень медленно опускается всё ниже, и я, застыв, словно изваяние, оказываюсь в плену созерцания волшебства, именуемого закатом. Запечатлеть это действие, каждое мгновение происходящего, оказывается никак невозможно, – оно передаётся мне как уникальное, непостижимое, словно результат творения какого-то талантливого, скрытого от глаз Мастера. Я наблюдаю за действием, которое никогда не повторится. Да, солнце ещё будет садиться за горизонт и после меня тоже. Но так – уже никогда. Переживание и осознание этого факта – неповторимости каждого мгновения проживаемой на Земле жизни – настолько эмоционально, что мои ощущения зашкаливают от восхищения перед талантом Творца – автора и создателя этого действия и всех его участников, включая меня. И я сейчас – просто наблюдатель.
Никаких задач, никаких умирающих пациентов, – только мощный красный цвет засыпающего Солнца – уже не пылающий, не обжигающий сетчатку глаз, а спокойный, мягкий, завораживающий. Только мерцание дымки, висящая пелена, тонкий туманный слой, созданный дневными испарениями, когда пропитанный летним ливнем смачный чернозём отдаёт разгорячённому воздуху накопленную влагу.
Я готова променять своё тело на уход и смерть, – на то измерение, где нет боли, но нет и чувств, нет и закатов и такой интенсивности их переживания, – бросаю взгляд на кровать, где поддержание этого самого тела продолжается исключительно за счёт приборов. Снова заходит медсестра, переворачивает его обратно на спину. Уходит.
…Всю долгую ночь, сидя в посеревших стенах палаты, я выбираю между жизнью и смертью. Боль – это весомый, если не сказать основной аргумент в пользу того, чтобы отказаться от жизни в теле.
«Или принять её как одно из проявлений жизни», – поправляет меня внутренний голос, пытаясь принять участие в выборе.
Здесь меня никто не ждёт. Променять то, испытанное так ярко великолепие по имени Любовь на эпилепсию, адскую боль, судороги и этот, как его там, «овощной синдром»? Никогда ещё выбор не был столь очевиден и прост. Каждый сам пиздец своего счастья, и тут уж я не прогадаю!
В конце концов, человек уходит, когда он никому больше не нужен, или же когда никто больше не нужен ему, – прям мой случай. Сразу по обоим параметрам. Вот и весь выбор. Вздыхаю.
В тишине приближающегося рассвета, нарушаемой только работой приборов, с кошкой на коленях я сижу на подоконнике, глядя прямо перед собой. Ум проваливается в пустоту, разом исчезают все посторонние шумы и, словно увязнув в чёрной, густой смоле, останавливается время, – меня погружает в тотальную, абсолютную, внутреннюю тишину.
Наступающее утро озаряется мягким розовым светом, так похожим на вчерашнее переживание Любви. Восход солнца скрыт за краем здания, и Солнца в этот раз я не вижу – только розовый свет подсвечивает небо сзади и сбоку.
Розовый цвет я ещё воспринимаю – уже хлеб. А жёлтый – уже нет. Небо всё больше просветляется, и вдруг откуда-то сверху внезапно открывается искрящийся коридор, похожий на портал, сияющий ровным белым – его конец упирается прямо в карниз с обратной стороны окна.
«Двери смерти», – поясняет услужливый внутренний голос – услышал мой выбор и больше не отговаривает. А обычно спорил, спорил…
Густым, сочным туманом внутри коридора переливается белый свет, – приглашающий, магнетический, призывно зовущий к себе, словно земля, когда смотришь на неё с крыши. Кошка спрыгивает с моих колен, резво проходит сквозь оконное стекло и быстрой трусцой живо пробегает несколько шагов по этому коридору, проложенному прямо в воздухе. Затем она останавливается, оборачивается и смотрит на меня: мол, чего ты там мешкаешь-то?
Конечно. Я уже иду. Иду, кошка! Встаю на подоконник в полный рост. Двери смерти… Только не закройтесь раньше времени, плиз. Я так хочу в Любовь. Так хочу домой, где ничего не болит. Солнце, восходящее за краем здания, освещает листву деревьев, подсвечивая листья яркими лучиками, от чего те блестят и переливаются, подобно сияющим кристаллам. Больше я этого никогда не увижу. Что ж. Выбор сделан. Смелее, чо.
Шагаю на карниз – нога свободно проходит сквозь стекло.
* * *
И в этот момент громкий, заливистый лай раздаётся снизу.
– Да что ты там увидела, Ника? – знакомый мужчина в широком чёрном плаще и маленькая такса у его ног стоят под окнами многоэтажного серого здания.
К ним, прижимая к себе увесистую прямоугольную упаковку пелёнок, подходит Ирка.
– Да правильно угадала, – говорит она и показывает пальцем прямо на меня. – Вон в той палате и лежит.
Похоже, они меня не видят.
Я, уже было шагнувшая из окна на белую, призывающую светом, дорогу, от неожиданности отшатываюсь назад.
Ирка, блин, что ты здесь делаешь?
– Вот бы выжила, – в это время говорит она. – Мне её так не хватает… Её шуточек специфических…
