Будущее правды полностью

Эти рассуждения – это лишь отражение моих собственных наблюдений и открытий, сделанных в ходе практической работы, а также – следующие слова я использую очень осторожно – художественного переживания мира. Проще говоря, все, что тут написано, – всего лишь следствие внимательных наблюдений, практической работы и выводов из нее.

Во всех попытках ухватить суть правды всегда всплывает понятие факта, как если бы она была некой сущностью, которая всегда находится в соответствии с реальностью. Но что такое факты – само по себе спорный вопрос, а что такое реальность – и подавно. Факты имеют значение, поскольку они создают норму. Когда внезапно появляется два миллиона заболевших ковидом, в силу стремительно вступают новые нормы: нужно соблюдать дистанцию, носить маски и больше никаких тебе массовых мероприятий вроде концертов. Но факты безжизненны, они не дают нам озарений, никакого более глубокого знания. Все четыре миллиона записей в телефонной книге Манхэттена фактически корректны. В ней правильно даны имена, адреса и соответствующие телефонные номера. Даже 260 записей на одно и то же имя «Джон Миллер» делают каждого из перечисленных Джонов единственным и особенным – в книге указан верный, всегда отличающийся адрес, и каждый из них поддается проверке. Но отчего Джон Миллер с Парк-авеню № 1028 каждую ночь рыдает в подушку, узнать мы не можем. Если бы ценность имели только факты, телефонный справочник был бы книгой книг.

Что всегда меня впечатляло, идет еще от древних греков, пусть это даже не определение правды, а что-то из области этимологии, из самого языка. В древнегреческом «правда» – aletheia, что происходит от глагола lanthanein – прятаться, скрываться, оставаться в темноте. Соответственно, aletheia – это нечто противоположное спрятанному (как противоположны друг другу «пафос» и «апатия»), что-то раскрытое, не утаенное, вытащенное на свет.

Я вижу в этом поразительную аналогию с процессом фотографии и киносъемки, а точнее – с изображениями на целлулоиде. Светочувствительный слой пленки подвергается воздействию света, но при этом создается не само изображение, а его тень. Картинка проступает наружу, лишь когда пленку обрабатывают специальными реактивами в темной комнате. Сколь таинственен этот процесс, когда, словно в алхимическом опыте, в ванночке с проявителем из бледной тени картинки появляется и сгущается образ, выхваченный из тайного, скрытого, – кажется, что это само воплощение тайны. Но соответствует ли изображение действительности, в этот момент еще неясно. Для меня важен сам процесс, приближение, дорога, ведущая куда-то. Этот поиск дает нам что-то вроде причастности к недостижимому: к правде.

В случае с цифровой фотографией сначала тоже нет никакой картинки. Сенсор с электронными детекторами света делает снимок, который сохраняется в виде компьютерных данных – в форме пикселей, записываемых числами 0 и 1. Обыкновенная камера смартфона снимает изображения в формате 4K. В них могут быть миллионы пикселей. Если напечатать последовательность нулей и единиц, которые составляют одну цифровую картинку, получилась бы книга на 800 страниц. И это был бы огромный массив данных в двоичной записи, но, разумеется, никак не картинка, которую можно рассмотреть. Словом, и здесь информацию нужно сначала конвертировать, чтобы получить зримое изображение.

Вернемся к проявке фотографий на целлулоидной пленке. Мы можем запечатлеть образы, которые никогда не проявим и не увидим, однако они остаются тайно сохранены – если можно так сказать, навсегда, на маленькую вечность. На светочувствительном слое скрывается что-то такое, что когда-то имело нечто общее с действительностью – например, с воссоединением чьей-то семьи. Мы знаем, что, проявив фото, сможем увидеть людей на этом групповом портрете, узнать, как одевались эти мужчины и женщины, но не выясним, кто кого тайно ненавидел. В лучшем случае мы можем догадываться об этом по языку тела и выражениям лиц, а затем для основательности сравнить эти догадки с рассказами об истории этой семьи. Так мы получаем иллюзию правды, которая выглядела бы совсем иначе, если бы кто-то проявлял эту же фотографию в Японии или в другом месте, в другое время и в другой культуре.