Поначалу никто не знал, что окажется на негативах, найденных в шатре Скотта. Можно было лишь с некоторой уверенностью утверждать, что снимки сделал его спутник Генри Бауэрс – умелый фотограф. Пока еще неведомые изображения – в случае, если пленка их сохранила – должны были быть резкими и снятыми при достаточном освещении. Фактически эти кадры доказали, что Скотт и его спутники дошли до палатки Амундсена, установленной на Южном полюсе. Заключалась ли теперь «правда» только в том, что у норвежца могли быть мотивы изобразить победу, установив палатку бог знает где, а у Скотта их точно не было, ведь он признал свое поражение, сфотографировашись у амундсеновского шатра? Как отнеслись бы к Скотту потомки, если бы это путешествие пошло чуть по другому сценарию? Что произошло бы, если бы Бауэрс в этот момент по недосмотру зарядил в камеру уже использованную катушку? Тогда мы нашли бы кадр с двойной экспозицией как единственный документ его полярного похода: две конкурирующие картины сразу, одна поверх другой. Получили бы мы в таком случае и какую-то раздвоенную правду? Что стало бы с оценкой личности Скотта, повествованием о нем и самой его фигурой, если бы на первой съемке этой пленки он был бы запечатлен в эротических или даже откровенно порнографических позах? Это воображаемая ситуация, но она не выглядит слишком надуманной сегодня, когда возможность отделить правду ото лжи почти исчезла, особенно если речь идет о тех, кто живет публичной жизнью у всех на глазах: о политиках и других светских людях.
Сколько правды скрывают чувства? Существуют ли чувства истинные и ложные? Когда принцесса Диана, преследуемая папарацци, разбилась в автокатастрофе в тоннеле под мостом Альма 31 августа 1997 года, поднялась гигантская волна эмоций. В этой катастрофе также погибли ее тогдашний любовник Доди Аль-Файед и водитель Анри Поль, однако их смерти словно бы заслонило этим огромным выплеском чувств. Я вспоминаю, что в это время был на кинофестивале в Теллурайде, что в горах Колорадо. Мой друг и соратник Херб Голдер, профессор классической филологии, расстроившись от казавшихся не вполне уместными рыданий и скорби своей тогдашней подруги, быстро и отрывисто спел насмешливую песню с припевом «Доди и Ди», а мне хватило глупости ему подпеть. Подружка Херба тогда так взъярилась на него, да и на меня, что тут же, не сходя с места, порвала с ним. Ее чувства были глубоко задеты. Тогда мне показалось, что они фальшивы, но такого, по всей видимости, не бывает – чувства всегда верны. Или нет? Что так глубоко оскорбило юную леди? Был ли этот эмоциональный всплеск откликом на архетип «королевы сердец», как сама Диана назвала себя в одном из интервью? Была ли это реакция на принцессу мира чувств, которая заслуживает обожания и любви просто потому, что она вышла замуж за сына королевы? Принцесса прекрасна, молода и никогда не стареет. Ее любят просто за то, что она принцесса. Однако Диана имела множество заслуг, которые к моменту ее гибели не получили должного признания. Она поддерживала ВИЧ-инфицированных, больных раком и людей с психическими расстройствами, участвовала в кампании по запрету пехотных мин. Однако чувства изливались не на эти детали, а на икону. И эти чувства подруги Херба не были ни ложными, ни правдивыми – они были подлинными, настоящими, и они были созданы ею самой.
Интересно, что отец Доди, Мохаммед аль-Файед, египетский миллиардер, живущий в Лондоне, сразу же выступил с теорией заговора: авария в тоннеле якобы была не случайностью, а убийством, которое спланировал и осуществил бывший тесть Дианы, принц Филипп, герцог Эдинбургский, в сотрудничестве с секретной службой MI6. Я коротко встречался с Мохаммедом аль-Файедом в Лондоне для одного проекта, который не удалось осуществить, и с тех пор не сомневаюсь, что Файед полностью убежден в этой теории. И, хотя за многие годы расследования он со своими детективами не нашел ни малейших доказательств, это нисколько не повлияло на его фанатичную веру.
Когда умерла леди Диана, можно было заметить, что огромная волна чувств по всему миру была довольно неопределенной, суженной до некой стержневой эмоции, которая не совпадает с тем, что испытывают члены скорбящей семьи. Это было своего рода невыразимое сокровенное ядро, закрепленное в природе и практике горевания, которое уже на уровне личного переживания наполняется жизнью и готовым эмоциональным содержанием.
